А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но теперь понял. Из могилы Фотий делал ему последний подарок.Самое лучшее Велисарий сохранил напоследок.— А теперь взгляните! Взгляните, Катафракты, на кожу Антонины! Взгляните на сморщенную кожу, испещренную болезнью! Они выкопали ее из могилы, куда ее свела чума! Как вы думаете, сколько палачей умрет из-за этого осквернения? Сколько будет корчиться в агонии и кричать, видя, как чернеют и разбухают их тела? Сколько? Сколько?— Тысячи! Тысячи! — кричали катафракты.Велисарий оценил настрой воинов и решил: все идет прекрасно. Изучающе посмотрев на катафрактов, он понял: они с ним. Узнав про его план, воины сказали, что пойдут за ним до конца. Таким образом они демонстрировали свое расположение лично к нему, ведь это будет последний бой, и все они погибнут. Теперь Велисарию требовался только воинский клич. Он сразу же верно подобрал его.За все годы любви с Антониной Велисарий никогда не называл ее шлюхой. Другие, причем многие и даже она сама, называли, но только не он. Даже в их первую ночь, когда Велисарий заплатил за ее услуги.— За мою шлюху! — заорал он и вспрыгнул на баррикаду. — За мою прыщавую шлюху! Пусть их души сгниют в аду! Пусть они заразятся от нее чумой!— ЗА ШЛЮХУ! — заорали катафракгы — ЗА ШЛЮХУ!И они воспользовались захваченными трофеями — драконовым оружием. Им сопутствовал успех: железный слон взорвался и исчез в языках пламени. Катафракты осыпали врагов градом стрел и камней. Снова и снова. И, как много раз в прошлом, йетайцы успели удивиться силе стрел, пробивающих их железную броню, словно ткань. Немногие, кроме воинов Велисария, умели пользоваться этими удивительными луками.Йетайцы из первого ряда наступавших, которые смогли выжить, удивились еще больше. Они ожидали кавалерийской атаки, уверенные, что драконово оружие внесет панику в ряды лошадей и с противником будет легко справиться. Теперь они с открытыми ртами смотрели на копьеносцев, приближающихся на своих двоих — словно обычная пехота.На самом деле катафракты гораздо медленнее передвигались пешком, чем в седле. Но не намного — настолько велика была их ярость. А копья, пронзавшие груди и выворачивавшие внутренности на великую улицу, напоминали уже виденное йетайцами раньше.— За шлюху! За шлюху!Передние ряды йетайцев скоро превратились в воспоминание. Но надвигался второй эшелон, горящий желанием доказать свою силу. Большинство йетайцев во втором эшелоне по традиции были неопытными воинами, тщеславными юношами, которые никогда не верили рассказам ветеранов.Но им пришлось поверить. Однако многие погибли, едва успев осознать происходящее, ибо сила врага — беспощадный учитель. Он быстро находит ошибку и очень жестоко исправляет ее.Таким образом, вторая линия атаки была разбита практически мгновенно. Третья какое-то время продержалась. В ней нашлось много ветеранов, давно усвоивших, что с катафрактами невозможно соревноваться в бою один на один. Ударом на удар им не ответишь. Лишь некоторым удавалось, воспользовавшись большим численным превосходством, находить редкие слабые звенья в защите и всаживать мечи в не закрытые доспехами части тел.Но немногим и нечасто. Несмотря на ширину улиц Константинополя, все-таки это были улицы, по обеим сторонам которых стояли здания. Это не долина, где враг может окружить противника. Как всегда, Велисарий выбрал идеальное место для оборонительного рубежа. Жрецы Махаведы, как он давно знал, слишком сильно полагались на численное превосходство и сатанинское оружие. Но в этом узком месте смерти они мгновенно сблизились с врагом, их драконово оружие потеряло силу, и преимущество перешло к катафрактам.Частично это произошло благодаря силе катафрактов, наводящему ужас могуществу закрытых броней тел. Но по большей части это произошло благодаря их железной дисциплине. Враги пытались скопировать эту дисциплину в своих армиях, но им не удалось. Как и всегда, малва полагались на страх противника. Но страх в конце концов никогда не может побороть гордость.В этот последний день катафракты тоже не забыли про дисциплину. Когда-то она способствовала завоеванию половины мира и правила им на протяжении тысячелетия. Более того, неплохо правила — учитывая все нюансы. По крайней мере, достаточно хорошо, чтобы на протяжении столетий люди многих рас считали себя римлянами. И гордились этим.На самом деле в этот последний день в рядах катафрактов было мало латинян, и не нашлось никого из великого города, давшего имя империи. Больше всего насчитывалось греков, из надежной конницы Анатолии. Также имелись армяне, и готы, и гунны, и сирийцы, и македонцы, и фракийцы, и иллирийцы, и египтяне, и даже три еврея (они тихо исповедовали свою веру, а когда отправляли ритуалы, их товарищи смотрели в другую сторону и ничего не говорили священникам).Сегодня катафракты наконец потеряют завоеванное — после войны, длившейся десятилетиями, и проиграют врагу, более мерзкому, чем Медуза. Но они не откажутся от своего римского долга, своей римской чести и своей римской дисциплины.Третий ряд йетайцев был повержен. Он отшвырнул назад четвертый. Невероятно — для жрецов Махаведы, которые наблюдали за происходящим, стоя на повозках с останками дорогих Велисарию людей, вместе с живодерами-махамимамса, — но византийцы прорывались сквозь орду йетайцев. Подобно мечу, рассекающему доспехи, проникая прямо к…И тогда они закричали. Отчасти от гнева. Но в основном они кричали от страха. Жрецы знали, что раджпуты никогда не называют великого полководца по имени. Они зовут его просто Мангуст. За эту нечестивую привычку жрецы часто их ругали. Но теперь, видя, на что способен Велисарий, понимали: для них было бы лучше, если бы они прислушивались к простым воинам.
— Я вижу, это сработало, — сказал Юстиниан. — Как всегда, твоя стратегия безупречна.Старый император поднялся с трона и, с трудом переставляя ноги, сделал шаг вперед. Велисарий уже собирался пасть ниц, но Юстиниан остановил его жестом.— У нас нет времени.Он с минуту прислушивался к звукам битвы, едва достигавшим дальнего угла Айя Софии — храма святой Софии. Император решил принять смерть здесь, в великом соборе, который он приказал построить много лет назад.Велисарий, солдат до мозга костей, спорил и предлагал выбрать местом последнего сражения Большой Дворец. Лабиринт зданий и садов было бы легче защищать. Но как и часто в прошлом, император отклонил его предложение. Юстиниан знал, что это, вероятно, тот единственный раз, когда он прав.Большой Дворец не имеет значения. С империей, продержавшейся тысячелетие, будет к вечеру покончено. Она никогда не возродится, и ее народам предстоят годы ужасного будущего. Но душа вечна, а теперь император беспокоился только о вечности. Он хотел спасти свою душу — если возможно (хотя он и не был в этом уверен, считая, что его, скорее, ждет адский огонь). Но по крайней мере следовало сделать все возможное, чтобы спасти души тех, кто так долго и так преданно служил ему, ни на что не жалуясь, несмотря на все тяготы и мизерное вознаграждение за службу.Взгляд императора остановился на полководце. У него были старческие глаза, слабые и усталые, наполненные болью — тела и духа. Но оставался выдающийся ум. Его Юстиниан к старости не утратил. Ум, который был так велик, что ослепил владеющего им человека.— На самом деле это я должен пасть ниц перед тобой, — признался Юстиниан. Он говорил хрипло. Император сказал правду и знал это. И знал, что это знает полководец. Но ему не нравилась правда. Совсем не нравилась. Никогда.Из тени появилась фигура. Велисарий не сомневался, что раб тут, но не видел его до этой минуты. Представитель народности маратхи был способен долго не шевелиться и не издавать никаких звуков.— Разрешите мне обмыть их, хозяин, — попросил раб, протягивая руки. Очень старые руки, но практически не утратившие железной хватки.Велисарий колебался.— Время есть, — сказал раб. — Катафракты задержат этих собак на столько, сколько нужно, — его губы тронула улыбка. — Теперь они сражаются не за империю. Они сражаются за вашего Христа и Марию Магдалину, которых они достаточно часто предавали при жизни, но не предадут в смерти. Они продержатся. И долго.Он снова протянул руки.— Я прошу, хозяин. Для вас это, возможно, мало значит, а для меня — много. У меня другая вера, и я не могу позволить, чтобы их бесценные души отправились в путь необмытыми.Он взял жуткую ношу у несопротивляющегося Велисария, отнес к большому чану, опустил останки в воду и стал их обмывать. Нежно, несмотря на спешку.Император и полководец молча наблюдали. Обоим казалось правильным, что в конце времен командует раб.Очень скоро раб закончил процедуру. Затем повел их по храму почти в полной темноте. Мириады свечей, обычно освещавших великолепную мозаику храма, не горели. Только в самом дальнем от входа помещении все еще мерцало несколько слабых источников света.Однако там они не требовались. В центре комнаты стоял еще один огромный чан. В этом пузырилось расплавленное золото и серебро. Его оказалось вполне достаточно, чтобы осветить помещение. В помещении было светло, почти как днем.Юстиниан в задумчивости посмотрел на чан. Он приказал сделать его несколько месяцев назад, уже предвидя конец. На самом деле он гордился своим изобретением — как гордился множеством других великолепных вещей, которые украшали его дворцы. Юноша из фракийских крестьян потерял многое, по трупам взбираясь на трон, он правил империей, проливая кровь, но никогда не растерял детского восторга от умных изобретений. Этот чан сделали греческие и армянские ремесленники, явив свое традиционное мастерство.Юстиниан протянул руку и нажал на рычаг, запускающий хитрый механизм. Через час чан выплеснет содержимое. Сокровища, накопленные за тысячелетие римской власти, выльются через открывшееся дно и отправятся в многочисленные каналы, а оттуда в разветвленную канализационную систему Константинополя. И там они останутся навсегда вместе с частью уже спущенного трофейного вражеского оружия. Они так никогда и не смогли разгадать секрет драконова оружия, не смогли его скопировать; правда, поняли, как его использовать. И эффективно использовали трофеи против врагов.Через час все закончится. Но чан должен выполнить гораздо более важную функцию, для которой и будет использован теперь. Ничто из римских сокровищ не останется для украшения стен во дворцах малва.— Давай заканчивать, — приказал император. Шаркающей походкой он подошел к гробу и наклонился. С трудом, поскольку он был уже старчески слаб, император достал содержимое. Раб подошел, чтобы помочь, но император жестом велел не мешать ему.— Я сам отнесу ее, — как и всегда, он говорил грубо. Но когда император посмотрел на мумию, которую держал в руках, лицо его смягчилось. — С нею я всегда был правдив. Я очень любил ее.— Да, — кивнул Велисарий. Он тоже посмотрел на лицо мумии и подумал, что бальзамировщики в свое время хорошо поработали. Прошло немало лет после смерти императрицы Феодоры от рака. Она долго лежала в гробу, но ее восковое лицо все еще сохраняло красоту, которой императрица славилась при жизни.И она даже стала красивее, решил Велисарий. Мертвое лицо Феодоры было спокойным, мягким и отдохнувшим. Теперь на нем не осталось и следа чрезмерной амбициозности, из-за которой при жизни лицо казалось жестким.Император с трудом занял место на выступе, возле чана, затем отступил назад. Не от страха, а просто от жара. Такую температуру долго не выдержать, а ему требовалось еще кое-что сказать.Он должен был, но не хотел — Юстиниан ненавидел извиняться. Он мечтал, чтобы его звали Юстиниан Великий и так запомнили на века. А вместо этого он останется в истории, как Юстиниан Дурак. В лучшем случае. Аттилу прозвали Божий Бич. Он подозревал, что будет известен, как Божья Неудача.Он открыл рот, чтобы начать говорить. И снова закрыл.— Не нужно, Юстиниан, — предупредительно поднял руку Велисарий, в первый и последний раз в жизни называя императора простым именем. — Не нужно. — На его губах промелькнула знакомая усмешка. — И в любом случае нет времени. Вскоре падет последний катафракт. А тебе потребуется несколько часов — если собираешься высказать все накопившееся. Тебе будет тяжело, если вообще удастся это сделать.— Почему ты никогда не предал меня? — прошептал император. — Ведь я платил тебе за верность лишь гнусным недоверием.— Я дал клятву.На лице императора промелькнуло недоверие.— И ты видишь, к чему это привело, — пробормотал он. — Тебе следовало предать меня, следовало убить меня и самому сесть на трон. На протяжении многих лет римляне шли за тобой — как знатные, так и простолюдины. Ведь только ты удерживал меня у власти после смерти Феодоры.— Я дал клятву. Богу, не римлянам.Император махнул рукой в сторону долетавших до них звуков битвы.— А это? Твоя клятва Богу включает это? Если бы императором был ты, то нехристи могли бы и не победить.Велисарий пожал плечами.— Кто может знать будущее? Только не я, мой господин. И это не играет роли. Даже если бы я знал будущее, до последнего события, я все равно не предал бы тебя. Я поклялся.Наконец лицо императора исказила боль.— Я не понимаю.— Знаю, мой господин.Теперь звуки битвы были едва слышны. Велисарий взглянул на дверь, ведущую в помещение, где находился чан.Раб шагнул вперед и протянул ему останки Ситтаса. Велисарий посмотрел на лицо друга, поцеловал и бросил в чан. Пламя взметнулось вверх — и Сатана получил свой трофей. На лицо пасынка Велисарий смотрел немного дольше, перед тем как отправить его вслед за другом. Он знал, что Фотий поймет его. Ведь Фотий тоже командовал армиями и знал цену времени.Наконец он взял то, что осталось от Антонины, и встал перед чаном. Мгновение спустя к нему присоединился Юстиниан с мумией императрицы на руках.Раб считал, что император, всегда выступавший впереди полководца в жизни, должен и первым принять смерть. Поэтому он первым подтолкнул Юстиниана. Раб ожидал услышать крик императора. Но старый тиран был сделан из камня. Почувствовав приближение раба за спиной, Юстиниан просто сказал:— Вперед, Велисарий. Давай отправим наших шлюх на небеса. Нам самим могут там отказать, но им — никогда.Велисарий ничего не сказал. И, конечно, не закричал. Отвернувшись от чана, старый раб улыбнулся.Полководец, несмотря на гибкость ума, всегда оставался крайне упрямым в том, что касалось долга. Христианская вера запрещает самоубийство, поэтому раб и выполнил эту последнюю просьбу. Но она была чистой формальностью. В конце, как знал раб, Велисарий шагнул вперед, только почувствовав легкое прикосновение сильных рук к своей спине.Но он сможет сказать своему Богу, что его толкнули. Конечно, тот ему не поверит. Даже христианский Бог не так глуп. Но христианский Бог примет ложь. А если не он сам, то его сын. Почему бы и нет?Закончив выполнение всех обязанностей, а их за долгую жизнь набралось немало, раб медленно направился к единственному в комнате стулу и сел. Это был великолепный трон, как и все сделанное для императора. Раб обвел глазами комнату, наслаждаясь красотой искусной мозаики, и подумал, что это хорошее место для смерти.Христиане — странные люди. Раб прожил среди них несколько десятилетий, но так и не смог их полностью понять. Они были такими иррациональными и склонными к навязчивым идеям. Тем не менее, он знал, не подлыми. Они как-то по-своему, со своими предрассудка ми принимали бхакти. Бхакти — преданность, любовь к Богу (санскр. ) — религиозное течение в индуизме, провозглашающее равенство людей перед Богом, отрицая деление на касты.

И если их путь к бхакти часто казался рабу смехотворным, они стояли за свою веру, по крайней мере, большинство из них, и боролись за нее до конца. Больше, чем это, разумный человек требовать не мог.И разумный Бог — это точно. А Бог раба был разумным существом. Возможно, капризным и склонным к выкрутасам. Но всегда разумным.Людям, которых раб столкнул в расплавленный металл, нечего бояться Бога. Даже императору. Да, жестокий старый тиран проживет еще много жизней, расплачиваясь за свои грехи. Много жизней, поскольку совершил большой грех. Он использовал феноменальный ум, данный ему Богом, чтобы раздавить мудрость.Много жизней-воплощений. Например, как насекомое, считал раб. Возможно, червь. Но несмотря на все зло, принесенное Юстинианом, тот на самом деле не был злым человеком. А поэтому, думал раб, придет время, когда Бог разрешит императору вернуться, снова в образе бедного крестьянина, в каком-нибудь уголке мира. Может, к тому времени Юстиниан постигнет мудрость.А может, и нет. Время — непостижимо и находится за пределами человеческого понимания. Кто знает, сколько времени может потребоваться душе, чтобы обрести мокшу Мокша — высшая цель человеческих стремлений, состояние «освобождения» от бедствий эмпирического существования с его бесконечными пере воплощениями.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48