А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он был уверен, что Вильям умер (он видел удар по голове и кровь, бежавшую по шее), поэтому даже не попытался удостовериться в этом.
– Сэр Вильям жив! – закричал он. Все сразу воспрянули духом. Те из отряда, кто остался в живых, были самыми опытными воинами, их Вильям привел из Марлоу и Бикса в подкрепление рекрутам Они привыкли думать, что сэр Вильям может вывести их из любой передряги, в которую попали. Так всегда было в прошлом. Они охотно сражались с Раймондом, который был храбрым и твердым, любили и доверяли ему, но верили только сэру Вильяму.
Линии «черепахи» разрывавшиеся, когда то один, то другой воин дюйм за дюймом продвигались вперед, подальше от бушевавшего пожара, смыкались вновь. Раймонд встал на колени и попытался поднять и повернуть Вильяма лицом верх, прислонив к своей ноге. Одна сторона лица Вильяма была в грязи и в крови, но глаза сверкнули, когда в них ударил свет. Прежде чем Раймонд успел что-либо сказать, на них обрушился целый град стрел, но их люди тут же сомкнулись. Разрывы в линии щитов, спровоцировавшие атаку уэльсцев, закрылись.
Когда люди осознали, что избежали гибели, сила их духа возросла еще больше. Насмешки и свист послышались из-за щитов. Град ругани сыпался в ответ на град стрел, не достигавших цели. Выкрикивая насмешки и призывы получше стрелять, люди приободрялись. Они уже не чувствовали себя такими беспомощными, уязвимыми, хотя положение их нисколько не изменилось.
– Мы в ловушке, – быстро сказал Раймонд Вильяму. – Сэр Моджер не пришел, а сарай позади нас горит.
Карие глаза Вильяма смотрели в лицо юноши. В них читалось изумление, губы задвигались. Раймонд склонился ниже, пытаясь понять невнятный шепот.
– Юг, – услышал он, а затем: – Херфорд.
Раймонд все понял. Какой же он дурак, что держал людей здесь. Шепотом он стал отдавать приказы. Воины должны продолжать стоять «черепахой». Четверым следует положить сэра Вильяма на щит. Потом необходимо пройти вдоль сарая – там был юг, о котором говорил Вильям. Нужно держаться как можно ближе к хижинам.
Смена позиции, думал Раймонд, имеет несколько преимуществ. Первое, и самое главное, – это дать людям надежду, ощущение реального действия для своего спасения, а не просто ожидания, когда их сожгут или перережут. Может быть, теперь они смогут что-нибудь предпринять, переместившись к хижинам, поскольку сарай стал уже опасным. Среди хижин будет значительно труднее обстреливать их и почти невозможно атаковать большими силами.
С крыши сарая доносился уже настоящий рев. Раймонд инстинктивно посмотрел вверх. Завороженно глядя на столб огня, он слышал, как затихали голоса. Насмешки и оскорбления прекратились. Пора двигаться, дать им очередную порцию надежды. Раймонд посмотрел вперед, пытаясь понять, что собираются делать уэльсцы. Он и воины всматривались в каждую щель. Уэльсцев не было видно. Пространство, которое те занимали, опустело. Исчезли даже старая корова и несколько больных овец, находившихся в поле к северу от сарая.
Глава 11
Приятная темнота не полностью поглотила Вильяма, иногда ее разрывали небольшие красные искорки и вспышки боли. Время от времени слышались звуки, большей частью отдаленные, но несколько раз произносили его имя, громко и настойчиво. Он пытался ответить. В голосе слышались слезы. Однако стоило ему приоткрыть глаза, словно бочка с порохом взрывалась в голове, и он опять погружался в облегчающую тьму.
Потом внезапно вспыхнула боль в плече и не исчезала, а разгоралась все сильнее, и он боролся с ней, пытаясь ухватиться за плечо руками. Но был связан. Измена? Уэльсцы? Но почему? Кто? Вильям с трудом открыл тяжелые, словно пудовые, веки, но окружающее предстало перед ним туманным пятном. Наконец, боль исчезла так же внезапно, как началась. Пятно превратилось в лицо – старое, заботливое, обрамленное седыми волосами.
– Что… – прошептал Вильям.
– Вам станет теперь Лучше. – Голос был старческим и очень приятным. – Стрела застряла рядом с костью и пришлось делать глубокий разрез, но я ее достал, сын мой. Спи.
– Воды, – попросил Вильям.
– Да, конечно.
Старик приподнял голову раненого и поднес чашу к губам. Вильям жадно сделал несколько глотков, затем выпил еще и старик опустил его. Глаза Вильяма закрылись, но усилием воли он приоткрыл их снова. Человек уже отошел. Вильям разглядел лишь серую рясу, схваченную красным шнурком. Это не уэльсец, подумал он в замешательстве. Его одежда указывала на принадлежность к одному из новых монашеских орденов. Вильям, должно быть, находится в монастырском лазарете.
Позже… Вильям знал: это было позже, так как, когда проснулся, почувствовал возросшую жажду. А поскольку последнее, что помнил, был вкус воды, то понял, прошло уже некоторое время. Однако, сейчас его разбудила не жажда, а голоса, и один из них показался ему знакомым. Тем не менее, он решил не отзываться на голос и лежал тихо.
– Вы уверены, что он будет жить?
– Сын мой, все в руках божьих, но я не вижу причины, почему он должен умереть. Он сильный, ни один жизненно важный орган не задет. Раны велики, но не опасные и чистые. Бог милостив, он будет жить.
– Я рад слышать это. Он мой давний друг и близкий сосед.
«Моджер», – подумал Вильям и почувствовал, свою вину перед ним. Он испытывал стыд за свою неприязнь к нему, так как знал, его нелюбовь основывается на неприятностях, доставленных им соседу. Но что еще хуже – Вильям не хотел узнавать этот голос или отвечать, не хотел, чтобы это был Моджер. Где-то внутри теплилась надежда: Моджер тоже попал в западню или погиб. Теперь чувство стыда ослабло, но ощущение вины оставалось таким сильным, что Вильям не мог выговорить ни слова.
– Мне не нравится место, куда вы его положили, – сказал Моджер.
– У нас тесно, сын мой, – ответил монах, – много раненых.
– Знаю, но вы могли бы убрать тот стол у окна и повернуть два других тюфяка. Тогда он мог бы лежать у окна, где воздух чище. Если вы сделаете так, я что-нибудь пожертвую церкви.
Вильям почувствовал негодование. Он не мог быть признательным человеку, которого сделал рогоносцем и чьей искренней надежде на брачный союз их детей так противился.
– Что ж, в этом не будет вреда, – произнес приятный старческий голос. – Когда он проснется, мы переместим его.
Вильям пытался побороть обжигающую жажду. Он был в жару и дрожал всем телом, чувствуя уколы боли в правом боку выше пояса, в левом плече и в голове за правым ухом. Вильям страстно мечтал о месте под окном, где его будет обдувать прохладный ветерок, но не мог принять эту милость от Моджера. Не мог. «Воды!» Это слово звенело в его теле, но он сжимал зубы, не желая показать, что не спит. Казалось, он вот-вот умрет, и, не выдержав борьбы с самим собой, Вильям погрузился в темноту.
В следующий раз его опять разбудила жажда. Еще до того как Вильям решил не показывать, что пришел в себя, его губы прошептали нужное слово. Сразу его голову приподняли. После нескольких глотков чашу отняли. Вильям открыл глаза и хотел сказать, что еще не напился, но увидел склонившегося над ним Раймонда.
– Раймонд … – Он вспомнил все, в голове просветлело. – Слава Богу, ты жив! – вздохнул Вильям, а затем добавил нетерпеливо: – Я хочу есть. Какой сейчас день?
– Рассвет, сэр.
– Какой рассвет? Сколько времени прошло после того проклятого рейда? – Вильям застонал. – Каким я был дураком! Сколько людей мы потеряли?
– Не очень много. – Раймонд говорил правду. – А вы молодец, сэр. Мы все погибли бы, если бы вы не подняли тревогу. Как вы догадались, что они в сарае?
– Загрузочные двери были открыты.
Несмотря на боль и угрызения совести, Вильям не смог сдержать улыбку, увидев выражение растерянности на лице Раймонда. Этот слишком хорошо воспитанный юноша не имел понятия о том, что в сарае могут быть какие-то загрузочные двери. Ничего, если он женится на Элис, то научится всем этим вещам. Теперь у Вильяма почти не оставалось сомнений: Раймонд станет его сыном. Элис уже наполовину любит его. Вильяму нужно только сказать ей о своем желании, и она отдаст свое сердце. Одно совершенно ясно: Вильям обязан Раймонду жизнью. Наблюдая, как юноша берет у него и уносит чашу, Вильям заметил, что тот движется с трудом.
– Ты ранен?
– Нет. Несколько порезов. Ничего особенного. За мной ухаживали. А вот и бульон.
Вильям приподнялся на локтях. Он хотел справиться с едой сам, но прислужник не позволил ему. Через некоторое время, съев полтарелки, Вильям поблагодарил его. Удивительно, но этот простой акт – проглатывание пищи – так утомителен. Вильям был голоден, но не смог съесть все, что было в тарелке. Он заснул опять, но спал недолго. Чьи-то голоса разбудили его. Вильям сразу узнал голос Раймонда, но не торопился открывать глаза. Стыдно это или нет, но он не чувствует себя достаточно хорошо, чтобы разговаривать с Моджером.
Потом заговорил монах:
– Мы хотели переместить его к окну, но…
– Чепуха! Он должен лежать в отдельной комнате. Граф Корнуолльский пустит мои кишки на подвязки, если обнаружит хотя бы малейший недостаток внимания к нему. Вы должны положить его в гостевом доме аббата и найти человека для ухода за ним.
Вильям проснулся и узнал по пылкости речи графа Херфордского. Он открыл глаза, улыбнулся.
– Мне и здесь достаточно уютно, – сказал он.
– О, вы опять с нами! Как вы себя чувствуете?.. Нет, это глупый вопрос. Я знаю, как вы себя чувствуете. Могу я чем-нибудь помочь вам?
– Благодарю вас, милорд. Думаю, нет. Раймонд присмотрит за моими людьми…
– Ничего он не сделает, – решительно заявил де Боун со странным выражением на лице. – У него неприятный порез на правой руке и дырка в ноге. Он останется здесь. Сэр Моджер обещал позаботиться о ваших людях, и они, кажется, всем довольны. Он не очень разбирается в военных вопросах, но я был в его лагере. Мне показалось, что там достаточно хороший порядок, и его люди совсем не угрюмы. Насколько я могу судить, он хороший хозяин.
Не в силах что-либо возразить, чувствуя угрызения совести в отношении Моджера, Вильям кивнул головой. Он почувствовал, что задыхается от этих непрошеных милостей, и его голова зазвенела от боли и жара. Граф, хорошо разбиравшийся в ранениях, осмотрел его плечо. Вернулся монах с четырьмя сильными помощниками.
– Я вижу, вы собираетесь перенести его, – сказал граф. – Не буду возражать. Но одной единственной жалобы будет достаточно… Не тратьте зря свои силы. Ричарду все это не понравится. Вероятно, мне следовало бы…
– Пожалуйста, милорд, – сказал Вильям, улыбающийся, несмотря на физические страдания, – я не немощная старуха, которую нужно баловать. Я пострадал, и так тяжело, находясь на службе у Ричарда. Мы оба знаем, что это случайность, обычная на войне. Прошу вас не писать ему. Я сам сделаю это через день-два.
– Возможно, – заметил граф с явным недоверием. Он видел лихорадочный блеск в глазах Вильяма и подозревал, что тот вряд ли сможет написать кому-либо в ближайшие дни. – Но все равно, – продолжал он, – Ричард обвинит меня в том, что я оставил его друга лежать в одной комнате с простыми рыцарями.
Это, пожалуй, было правдой. Во всяком случае, принимая милость от де Боуна, Вильям избегал милостей от Моджера. Поэтому он улыбнулся и сказал:
– Благодарю вас.
Граф Херфордский сделал жест, который можно было понять как «не стоит благодарности», и вышел.
Зачем, думал де Боун, добавлять к мукам Вильяма новые и вынуждать принимать бравый вид, когда его будут переносить? Он хороший человек, и совершенно не понятно, почему какой-то дьявол, кем бы он ни был, хотел убить его. Вильям не похож на человека, быстро наживающего врагов. Он не сделал ничего такого, из-за чего можно было бы желать его смерти. Тем не менее, стремена его седла перерезаны почти полностью. Кто-то хотел, чтобы Вильям, хозяин Марлоу, упал с лошади во время сражения и погиб.
Обрезанные стремена обнаружил молодой наемный рыцарь, когда пошел снять седло своего господина с убитой лошади. Он приехал к де Боуну в полной растерянности: ему нужно присматривать за отрядом Вильяма, а тот так одинок и беспомощен, его преследуют несчастья. Поначалу де Боун подумал даже, уж не получил ли Раймонд удар по голове во время сражения. Но когда узнал о гусе, драке в лагере, стреле и увидел следы ножа на стременных ремнях, изменил свое мнение.
Нужно что-то предпринять в отношении Ричарда Корнуолльского, решил де Боун, направляясь из аббатства в лагерь. Он не знал за Вильямом ничего, заслуживающего смерти. Следует поместить владельца Марлоу туда, где до него труднее будет добраться. Хорошо было бы держать все это в тайне, ведь Ричард слишком близок к трону, чтобы легко относиться к покушениям на своих любимцев. Сделав все, что было возможно на данный момент, граф перестал думать о Вильяме и начал обдумывать, как бы еще вытащить Дэвида, сына Ллевелина, на поле битвы.
Если бы Моджер мог помочь графу Херфордскому, он сделал бы это, сделал все, лишь бы обелить себя в его глазах. Все вышло для Моджера очень плохо, хоть план и удался, но Вильям остался жив. Хуже того, граф обозвал его, Моджера, дураком.
Откуда он мог все узнать, если сражений не было уже который месяц? Знай Моджер о шотландском мире, он, когда его атаковали, не послал бы гонцов к де Боуну с просьбой о помощи. Ведь он не имел никакого представления о том, как трудно сражаться против воинов, которые то выскакивают из леса, то исчезают в нем. Их лучники, стреляя под прикрытием деревьев, наносили гораздо больший урон, чем Моджер мог ожидать. Собственные атаки не приносили успеха, и он даже не мог представить, что отряд Вильяма уцелеет, тем более после смерти командира, в которой не сомневался.
Но Вильям не погиб. Этот проклятый наемник спас его. Кто мог ожидать от этого дурака такой преданности? Если бы у него в голове была хоть капля здравого смысла, он собрал бы то, что осталось от отряда, и бежал, спасая свою жизнь. Так нет! Он хотел быть героем – бросил свою лошадь, совсем как один из тех слюнтяев-рыцарей, которых описывают в романах, и встал над, как он полагал, трупом, чтобы защитить его от ограбления или осквернения. И все потому, что он надеется заполучить девчонку, подумал Моджер и стиснул зубы.
Ни один из них не должен уцелеть. Они оба должны умереть здесь, в Уэльсе. Нет необходимости уезжать сейчас. Он, Моджер, не сделает больше ничего, что способно вызвать раздражение графа Херфордского. Тем не менее ни Раймонд, ни тем более Вильям не смогут уйти из Уэльса живыми. По крайней мере достаточно просто было переместить Вильяма к окну. Это позволяло ему знать точное расположение его кровати. Моджеру не хотелось самому просить монаха сделать перестановку, но никто из его помощников, которым он уже поручал передать гуся, затеять драку и перерезать стремена, не подходил для этого. Монах, без сомнения, удивился бы, если какой-то бродяга начал заботиться об удобствах для Вильяма. Кроме того, никто и пальцем не пошевелил бы, чтобы угодить такому человеку.
Но хватит об этом. Эгберт, его личный слуга, исполнитель его замыслов и верный оруженосец, входил в палатку.
– Ну что? – спросил Моджер.
– Все в порядке, – ответил Эгберт. – Я не входил туда, так как не хотел бы оправдываться после, если кто-нибудь запомнит меня, но видел кровать под окном и человека на ней. Правда, не видел его лица. Он лежал, отвернувшись, а у меня не было времени стоять и наблюдать.
Эгберт всегда был около Моджера еще с тех пор, когда они были мальчишками. Он никогда не задумывался о вещах, которые поручал сделать его господин, только выполнял их, как мог. Это совсем не свидетельствовало о недостатке ума. Обычно Эгберт очень хорошо понимал, зачем Моджер делает это, и не задавал лишних вопросов. Он был абсолютно предан хозяину, хотя и не любил того, потому что условия его жизни, благополучие да и сама жизнь были в руках Моджера.
При всем том Моджер был хорошим господином, не жестоким, не безрассудным, хотя мог, потеряв самообладание, и ударить слегка. Эгберт, конечно, не испытывал ненависти или страха перед Моджером, но и теплоты в их отношениях не было. Никогда хозяин не спрашивал его о здоровье, не интересовался, жарко ему или холодно, сыт он или голоден. Он откупался деньгами, а значит, удобством и положением, которые можно было на них купить, но никогда не сказал ни слова искренней благодарности.
Эгберт осознавал, что незаменим. Если он жаловался на недомогание, Моджер освобождал его и с безразличием заменял другим исполнителем. Таким образом, Эгберт понимал: его ценят только тогда, когда он работает и работает хорошо. Перестань он справляться, его бросят назад, в полную нищету, из которой он выкарабкался, решив стать слугой Моджера. Вот чего он боялся, а вовсе не самого Моджера, и вот почему оставался его преданным и эффективным орудием, крепко держащим язык за зубами.
– Значит, монах сделал так, как я просил, – сказал Моджер.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44