А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Если бы письмо отца касалось ее, сказал посыльный, Обри просил бы своего господина отпустить его домой, убежденный в том, что такая милость была бы ему оказана.
– Он сообщал о любви только ко мне, – сказала с нежностью Элизабет.
– Понятно, Обри не умирает от любви ко мне, – бросила Элис.
– Да, это так, – согласилась Элизабет и рассмеялась. – Но он не отказывался приехать. Граф Херфордский не отпустил его.
– А, понятно. – Лицо Элис прояснилось, и она тоже засмеялась. Затем, посерьезнев, сказала: – Я об этом не подумала. Конечно, де Боун не мог отпустить своего оруженосца в такой момент. Он будет нужен в уэльской войне.
– Уэльской войне? – повторила Элизабет, побледнев.
– Вы не знаете?! – воскликнула Элис. – Простите меня. Мне не следовало вам говорить, но я подумала… Папа тоже едет.
– И твой отец? – голос Элизабет дрогнул, а глаза расширились.
– Ничего с Обри не случится, – успокоила ее Элис, не очень твердо, – вам не придется беспокоиться о нем, потому что папа будет часто писать мне, вы же знаете его. Он присмотрит за Обри и будет давать знать о нем.
– Да, – нерешительно сказала Элизабет. – Да, конечно. Элис, ты ведь напишешь мне, если не сможешь приехать… как… как твой отец… даже если он ничего не сообщит об Обри. Понимаешь, я… я смогу понять, что происходит.
Негодование охватило Элис. Ей показалось будто прерывистое дыхание и бледность Элизабет лишь в малой степени связаны со страхом за сына. Она решила не торопиться сообщать ей сведения об отце, а ревниво оберегать их от посторонних. В этот момент в комнату вошла служанка и спросила, не соизволит ли она и леди Элизабет спуститься в зал.
Когда они входили в зал, Элизабет старалась спрятаться за Элис, скрывая свою бледность и дрожь. Она услышала голос мужа и тщетно пыталась сообразить, что ей лучше ответить. Но никто на самом деле и не ждал от нее ответа, а она, дрожащая от ужаса, не могла этого понять. Не было ничего нового в том, что Вильям отправляется на войну в свите Ричарда Корнуолльского, и, хотя Элизабет всегда боялась за него, это было ничто в сравнении с ее теперешним состоянием.
Разговор, в котором, к удивлению Элизабет, принимала активное участие Элис, закончился. Элис и Моджер вместе вышли куда-то. Это Элизабет показалось странным, хотя она не верила, что Моджер может обидеть чем-либо девушку. С уходом мужа, она почувствовала облегчение. У нее появилась возможность отдохнуть несколько минут и успокоиться, чтобы спокойно затем смотреть ему в лицо. Элизабет сделала нерешительный шаг к креслу и вдруг почувствовала, что кто-то поддерживает ее.
– Элизабет! – В голосе Вильяма слышалось беспокойство. – Что с тобой?
– Ничего, – прошептала она, – небольшая слабость. Позволь мне присесть.
– Ты так замерзла, – сказал он. – Ты вся дрожишь. От его прикосновения ей стало еще хуже. В Элизабет всколыхнулись такие страх и желание, что в глазах потемнело, а колени подогнулись. Вильям поднял ее и понес, и она инстинктивно обняла его за шею. Потом, когда Элизабет села на кровать, окружающий мир вновь стал реальным и светлым. Вильям попытался разжать ее руки на своей шее и накрыть ее, Элизабет прошептала:
– Не оставляй меня. Я боюсь.
Он сел на кровать рядом с ней.
– Чего? В моем доме, чего ты можешь бояться, Элизабет?
Лежа она чувствовала себя лучше. Страх еще не прошел, но внешние его проявления исчезли. Она отпустила шею Вильяма, но теперь крепко сжала его руки.
– Мне уже лучше, – сказала она ему. – Уложив меня, ты сделал все, что было нужно. Теперь позволь мне немного отдохнуть.
– Но что тебя так расстроило? – спросил Вильям взволнованно, и вдруг ужасная догадка мелькнула в его голове: Элизабет была с Элис. – Это Элис сказала тебе что-нибудь плохое?
– Элис? Ты рассказал Элис, что… что…
– Я ничего не рассказывал Элис, да в этом и нет необходимости. Она очень умна. Элизабет, если эта дерзкая чертовка сказала что-нибудь обидное для тебя после всего доброго сделанного тобой для нее, я сдеру с нее шкуру ремнем.
– Нет! – Элизабет глубоко вздохнула и покраснела. – Я не думала, что она знает о… о нас.
– Знает – слишком сильно сказано, но догадывается определенно… – Она все еще держалась за него, и тепло ее ладоней, казалось, растекалось по всему телу. – Но что случилось, какие именно слова расстроили тебя?
Глава 8
– Элис мне сказала, ты отправляешься на войну в Уэльс.
Элизабет всматривалась в его дорогие, такие знакомые черты, ставшие вдруг поразительно ясными, будто видимые впервые. Он не был красив, как герой романа или, например, Моджер. А эти странные длинные загнутые ресницы, которые теперь скрывали его глаза… Ей хотелось смеяться, но в то же время она едва удержалась от того, чтобы не наклонить его голову и не поцеловать их. При мысли о поцелуе Элизабет перевела взгляд на его губы и задрожала.
Почувствовав ее дрожь, Вильям повернул голову, и его глаза потемнели от страсти. Он не отважился сделать ни одного движения. Он уже уговаривал Элизабет в тот раз, в Хьюэрли, и она отказала ему. Но Вильям не мог не видеть желания на ее лице так же ясно, как оно было видно на его собственном.
– Да, я уезжаю в Уэльс, – сказал он хриплым голосом.
– Когда?
– Через несколько недель. Мне нужно собрать побольше людей. Я не могу оставить Элис без защиты.
Они пристально смотрели друг на друга, не вполне отдавая себе отчет в том, что было сказано. Ладони Элизабет скользили по рукам Вильяма, поглаживая их. Он не шевелился, но его дыхание стало неровным, и он закрыл глаза. На длинных ресницах что-то заблестело. Слезы? Это было больше, чем Элизабет могла вынести. Она наклонила его голову, и их губы соединились. Но тотчас Вильям пришел в себя.
– Я не могу вынести этого, – сказал он. – Я не могу принадлежать тебе и не могу обладать тобой. Я мужчина, а не гримасничающая обезьяна, которая вздыхает по сиянию глаз своей хозяйки или по перчатке с ее руки. Я мужчина! Я хочу тебя! Я хочу умереть!
– Вильям! – воскликнула Элизабет. Он отвернулся.
– Слава Богу, что я отправляюсь в Уэльс. Благодарю Бога за это. Может быть…
– Вильям!
Он хотел сказать, что, может быть, находясь за сотню миль от нее, сможет наконец выспаться, но Элизабет истолковала его слова, как желание умереть. Вильям может попытаться найти смерть в бою. Подобная мысль никогда не приходила ему в голову – не' – потому, что его крик отчаяния был неискренним. Просто, он предал бы своих людей и Ричарда, забыл свой долг перед дочерью, если бы позволил убить себя. Вильяму никогда не приходилось облегчать свою боль за счет забвения долга. Но Элизабет потерявшая сейчас ясность мысли, не понимала этого.
Ощущение обреченности, огромного несчастья, которое охватило ее, когда Элис впервые заговорила с ней об уэльской войне, вернулось. Нужно было предотвратить несчастье, предпринять что-нибудь. Бесполезно уговаривать Вильяма не уезжать; его долг, то, как он говорил об отъезде, доказывали Элизабет: любые попытки в этом направлении бессмысленны. Единственное, что она смогла придумать – это окрылить его надеждой, которая приведет домой. Элизабет подошла к нему и взяла за руку.
– Вильям, я люблю тебя.
– Ты говоришь так для того, чтобы мне было легче? – пробормотал он.
Вильям не отстранился и не посмотрел на нее, а его рука оставалась неподвижной под ее пальцами. Элизабет видела только густую бороду, опущенные уголки его чувственного рта, широкие скулы, блестящие кончики загнутых вверх ресниц.
– Закрой дверь, Вильям, – сказала она нежно.
На мгновение он застыл. Потом повернул к ней голову.
– Элизабет?
Она не ответила, только отпустила его и сделала движение рукой к узлу своего платка. Это безумие, подумала она, подвергать опасности жизнь Вильяма, мучить его и себя ради человека, которому от этого не будет никакого вреда, кроме уязвленного самолюбия. Нет, даже и этого не будет, поскольку он никогда ничего не узнает. Никакого вреда ни одному живому созданию во всем мире, а для нее и Вильяма это нечто большее, чем надежда на спасение…
И если это грех в глазах Господа, он, сама добродетель, иона, само милосердие, будут поняты и пропущены.
Вильям не сделал ни одного движения, пока она не распустила волосы. Со вздохом, похожим на рыдание, он пошел в переднюю комнату, закрыл дверь и запер ее на засов.
Возвращаясь, Вильям опять замер на пороге спальни. Элизабет уже сняла не только платок, но и верхнее платье. Линии ее стройного тела явственно проступали под тонкой рубашкой. Застигнутая врасплох, Элизабет не стала изображать стыд или испуг. Она нежно улыбалась, глядя в жаждущие глаза, которые, казалось, пожирали ее, и прекрасно сознавала, что именно остановило Вильяма.
– Иди же, – сказала Элизабет. – Ты знал, что я худа, но, надеюсь, не так ужасна, чтобы превратить тебя в камень, как Медуза.
Глаза Вильяма засверкали. Несколькими крупными шагами он преодолел расстояние, разделявшее их, и прижал Элизабет к себе.
– Может быть, не всего, – засмеялся он, – но одну часть моего сердца ты уже превратила в камень. – Он зарыл свое лицо в ее волосы. – Я не знаю, кто ты в глазах других, Элизабет, но для меня – самое прекрасное создание на свете. Ты прекрасна, любимая. Смотреть на тебя – рай и ад одновременно, поэтому я радуюсь и горю огнем.
У Элизабет перехватило дыхание. Вильям никогда не говорил ей подобных слов. Прежде они были слишком молоды, слишком уверены в долгой жизни, чтобы возникла необходимость в таких словах. С другой стороны ее нельзя было назвать совершенно неопытной в сексуальном отношении. Они с Вильямом достаточно экспериментировали до того, как их разлучили. Однако сексуальное наслаждение Элизабет, казалось, застыло на этой отметке. Моджер считал ее холодной и не сомневался в этом. Его небрежные попытки подготовить жену к совокуплению не приводили ни к чему, кроме отвращения, и сам акт превращался в нечто, требующее стоицизма, вроде порки.
Но Элизабет никогда не переносила свое отвращение к совокуплению с Моджером на совокупление как таковое.
Поэтому слова Вильяма – больше, чем слова, доказательство его страсти – так возбуждающе подействовали на Элизабет.
– О, Вильям! – вздохнула она, целуя его шею и ухо.
Он сказал что-то, но Элизабет не расслышала. Его руки стали ласково гладить ее тело. Затем он попытался снять с нее рубашку, которая мешала прикоснуться к коже Элизабет. Она была готова, даже желала снять ее, и, как только это сделала, сразу задохнулась в объятиях Вильяма. Грубая шерсть его плаща коснулась нежной кожи груди и живота.
Это неудобство следовало исправить – Вильяму нужно было раздеться. Элизабет наблюдала с нарастающим возбуждением, как обнажается его крепкое тело. Она не думала о том, что раньше без малейшего возбуждения смотрела много раз на обнаженных мужчин.
Элизабет вообще не думала ни о чем, а только усиливала их обоюдное желание прикосновениями и поцелуями. Сняв, обувь и чулки, Вильям вновь крепко обнял ее, и Элизабет сделала инстинктивное движение бедрами, от которого Вильям задохнулся. Он поднял ее и понес к кровати, но на полпути наклонился и начал целовать груди и соски любимой.
Элизабет кусала губы, чтобы не закричать от возбуждения. Она стонала и трепетала в руках Вильяма, покусы вала его шею, пыталась достать гениталии, но не могла. Она, задыхаясь, произносила его имя и слово «пожалуйста», чувствуя, что умрет, если тотчас не получит удовлетворения нестерпимому желанию, овладевшему ею.
Вильям чувствовал себя соответственно. Его жена была пассивным партнером, никогда не отказывающим, но и не показывающим какого-либо удовлетворения, хотя, утолив свою страсть, Вильям честно пытался доставить ей удовольствие. Кроме скучной уступчивости Мэри, Вильям знал только практичные ласки шлюх. Поэтому поведение Элизабет было новым для него и настолько возбуждающим, что он почти потерял контроль над собой. Он знал, Элизабет готова к близости. Вильям хотел положить ее на кровать и взять, но не мог. Как только он брал в рот сосок, Элизабет начинала извиваться и стонать. Как только ее спина касалась кончика его затвердевшего копья, горячий поток удовольствия разливался по всему его телу.
Вильяма охватила такая сильная дрожь, что он опасался уронить Элизабет Наконец он положил свою ношу на кровать и лег на нее сверху Она вскрикнула, когда Вильям вошел в нее. Он прекратил толчки, боясь причинить ей боль, но Элизабет стала помогать ему, и он продолжал в предвкушении полного удовлетворения своей страсти.
– Подожди! – вскрикнула Элизабет, решив, что его вздохи означают конец. – Подожди меня! Подожди!
– Тише, – успокаивал он, целуя ее. – С тобой не зеленый юнец. Не торопись, доверься мне.
Она подчинилась, и Вильям сдержал слово. Через несколько минут он заглушил ее крики и свои стоны, припав ртом к рту Элизабет. Кончив, Вильям долго не хотел выходить из нее, сознавая, – это может уже никогда не повториться. Он приподнялся на локтях, чтобы Элизабет было легче, одновременно прикрывая собой и тем самым сохраняя тепло.
Ее волосы были в беспорядке, но глаза, похожие на застывшую воду, светились удовлетворением.
– Я никогда не знала.. – шептала она. – Не знала…
Вильям был изумлен. Он поднял голову повыше. – Ты хочешь сказать, что все эти годы…
– Не так уж много лет. Он никогда не приходил ко мне после зачатия Джона… и можешь быть уверен, я не звала его. Он думает, я холодная…
– Холодная? Вот идиот!
Элизабет улыбнулась: такая страсть прозвучала в голосе Вильяма!
– У каждого свой вкус, – сказала она. – Уверяю тебя, мне все равно, что он обо мне думает, лишь бы оставил меня в покое.
– Слава Богу и за это, – проворчал Вильям.
– Тебе не нужно бояться, любимый. Есть только ты. Я не переживу его прикосновения. Никогда!
Элизабет не сомневалась в своих словах. Она была уверена, что говорит правду. Однако если бы Элизабет была столь же любимой и прекрасной в глазах Моджера, как в глазах Вильяма, может быть, она и не сохранила бы в. памяти свою детскую влюбленность – разве только как приятное воспоминание. Она могла читать то, что Вильям думает о ней, по его лицу, и находила себя все более привлекательной. Это была новая оценка ее стройных бедер, нежной смуглой кожи, небольших грудей, таких же крепких, как у только что созревшей девушки.
Вильям тоже не сомневался в правдивости слов Элизабет. Ее отношение к нему было достаточно очевидным, а сознание того, что он был первым – единственным! – мужчиной, доведшим Элизабет до оргазма, железными узами приковывало его к ней. Горько сознавать, что он потеряет ее, как только они расстанутся. Радость и горечь побудили Вильяма возобновить ласки.
– Нет, Вильям. У нас нет времени.
– У нас ничего нет, – ответил он. Глаза Элизабет наполнились слезами.
– Для тебя все случившееся ничего не значит? А для меня – это все. Позволь мне встать, Вильям.
– Ради Бога, не сердись, Элизабет. Ты же знаешь, я не это имел в виду… только то, что не смогу перенести разлуку с тобой. Не успев соединиться, мы должны пойти разными путями.
– Позволь мне встать, – повторила она мягче и погладила его по щеке. – Если я не встану, то испачкаю постель. Не надо давать твоим слугам и дочери доказательство того, что я шлюха.
– Никогда не говори так!
Вильям быстро встал. Элизабет тоже поднялась, потрясенная выражением его глаз.
– Вильям…
– Ты так думаешь? – спросил он с дрожью в голосе. Ты так думаешь о том, что я с тобой сделал?
– Нет! – она обняла и поцеловала его. – Вильям, посмотри на меня. Разве я выгляжу пристыженной? Ты подарил мне драгоценность, которую смогу носить в своем сердце, радость, которая будет облегчать трудные дни жизни Прости, любовь моя. Я так не думаю, но так скажут другие.
– Почему тебя должно волновать, что скажут другие? – проворчал он. – Ты думаешь, я не смогу защитить тебя?
Элизабет вздрогнула. Он мог защитить ее от двадцати лет жизни с Моджером, спасти их всех от мучений, если бы смог до конца сопротивляться намерению своего отца, но она не произнесла этого вслух. Двадцать лет уже прошли, а горькие слова унесли бы радость, охватившую их, несмотря ни на что. Элизабет поцеловала Вильяма еще раз и поспешно стала одеваться.
Некоторое время он грустно наблюдал за ней. Ее движения были так грациозны, что его раздражение вскоре прошло. Пожалуй, единственный недостаток Элизабет – слишком большое внимание тому, «что скажут другие». Ей не хватало мужества, и «что скажут другие» было, без сомнения, одним из средств заставить ее выйти замуж сразу по приезду в Илмер. «Подумай, что скажут другие, если ты вернешься домой незамужней», – должно быть, говорили ей женщины.
Элизабет одевалась быстро и уже застегивала пуговицы на платье, в то время как Вильям только потянулся к своей одежде.
Наконец он тоже оделся и сидел теперь, нахмурившись.
– Если тебя так мало интересует Моджер, как говоришь, почему же так боишься?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44