А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Ну-ка, ну-ка, – сказал он, – дай и другим послушать. Ты уже четыре раза ее прокрутила. Либо ты покупаешь ее, либо нет.
Девушка, явно находясь под впечатлением, которое произвела на нее музыка, ответила рассеянно:
– Думаю, нет. Не сегодня…
Остен подошел поближе и спросил, показывая на диск:
– Тебе нравится Годдар?
Девушка повернулась к нему:
– Я обожаю его. Я могу слушать его целыми днями.
– Так почему бы тебе не купить ее, чтобы слушать дома? – осведомился продавец.
– Я на мели, – грустно сказала она, собираясь уходить.
– Подожди, – остановил ее Остен. Сунув продавцу деньги, он взял со стеллажа диск и протянул его девушке. – Это подарок.
– Спасибо. Но ведь вы даже не знаете меня.
– Мы одного поля ягоды, – сказал Остен. – Оба любим Годдара. – И он направился к выходу.
Девушка с диском в руке шла рядом.
– Как тебя зовут? – спросила она.
– Джимми.
– А я Деби, – сказала она. – Ты откуда?
– Приезжий, – ответил Остен.
– И я тоже. Всего на один день выбралась.
– Когда собираешься уезжать? – спросил он.
– Последний автобус в полночь.
– Хочешь, пообедаем вместе? – произнес он как можно небрежнее. – Купим чего-нибудь съестного и пойдем ко мне в отель.
– Это далеко?
– В двух кварталах.
– Годится, – недолго думая, согласилась она.
Они купили сэндвичи и картофельный салат и съели все это, сидя перед телевизором. Когда Остен откупорил пиво, девушка полезла к себе в сумку и вытащила шприц и маленький пакетик с белым порошком.
– Будешь? – спросила она, направляясь в ванную.
– Нет, спасибо, – ответил он. – Ты бы с этим поосторожнее.
– Осторожной приходится быть, когда это кончается, – хихикнула она.
Он слышал, как она кладет свои принадлежности в раковину и сливает воду в унитазе. Через несколько минут девушка вернулась и легла на кровать. Он пристально смотрел на нее, словно старался запомнить ее шелковистые волосы, изящный изгиб шеи, очертания маленькой девичьей груди под блузкой.
Она с не меньшим любопытством разглядывала его.
– Ты сладкий, – наконец сказала она. – И голос у тебя сладкий. Правда, он какой-то странный. – Ее расширенные зрачки блестели.
– Несколько лет назад, – ответил он, – у меня в горле образовались известковые налеты. Их соскребли, в результате я вот так и воркую.
– У тебя очень приятный голос, ты только не пой. – Она засмеялась.
Тогда он сказал своим настоящим голосом:
– Но когда мне хочется, я пою, и людям нравится. Видишь ли, я – Годдар. Это я спел все эти песни, – показал он на диск, лежащий на столе.
– Я верю тебе, – ласково отозвалась девушка. – Я уже встречала пять Годдаров. И каждому верила.
Ее щеки покрылись румянцем, она не сводила с него глаз. Потом взгляд ее рассеялся, и она потянулась к нему.
Он обладал ею, сознавая, что способен причинить ей боль, а она, в наркотическом трансе, возможно, даже не почувствует этого. Однако ее пассивность возбуждала его; он ощущал, что может делать все, что ему хочется. Но все его попытки довести ее до оргазма потерпели неудачу; она, похоже, смутно сознавала, что с ней происходит. Потом они вместе приняли ванну и оделись. Когда они уже выходили из номера, Остен повернулся, чтобы выключить свет, и вдруг услышал, как она с глухим стуком упала на пол. Решив, что девушка потеряла сознание, он усадил ее у стены и побрызгал холодной водой на лицо и шею, но она не подавала признаков жизни, а когда он заглянул ей в глаза, то увидел, что она уставилась на него немигающим взором. Она была мертва.
Первой его мыслью было: это невозможно, недопустимо! Как могла смерть вот так, внезапно, без всякого предупреждения, встать между ними, словно жизнь девушки значила не больше, чем музыка дрянного синтезатора, которую не жалко прервать, выдернув шнур из розетки! Но тогда зачем вообще дается жизнь, если ее можно отнять так мгновенно, так беспричинно?
Затем его охватила паника. Он осознал, что нужно будет вызвать полицию, а потом его потащат в участок, забитый грабителями, шлюхами и сутенерами. Ему же все равно никак не объяснить причину смерти девушки, убеждал он себя. Он понятия не имеет, где она взяла эту дрянь и сколько вмазала себе. А что говорить, когда полицейский спросит, кто он такой, чем зарабатывает на жизнь, почему остановился именно в этом отеле, где познакомился с девушкой, были ли они близки? Его семя все еще в ней; в полиции могут сказать, что она умерла во время сношения или, вообще, что это он убил ее.
Он содрогнулся, представив, какое впечатление его неясная роль в смерти девушки произведет на отца. Отец придет в ужас, увидев сенсационные заголовки в газетах. А как это отразится на репутации «Этюд Классик» – семейном предприятии и единственной страсти его родителя? Его просто передернуло при мысли о том, что придется объяснять миру, кем на самом деле является Джеймс Норберт Остен. Как перенесет это открытие и неизбежную вслед за этим истерию средств массовой информации его отец? А он сам? И что будет с его музыкой?
Соблюдая всяческую осторожность, он взял полотенце и стер отпечатки пальцев со всех предметов в номере, которых мог коснуться. Когда он закончил, в горле у него пересохло, а сердце готово было выскочить из груди. Оставив тело девушки прислоненным к стене, он выключил свет и, выйдя из номера, запер за собой дверь. С диском Годдара под мышкой он спустился в вестибюль и незаметно выскользнул на улицу, где тяжкие мысли отступили. Он вновь почувствовал себя в безопасности.

Если письмо из Белого дома разбудило в нем воспоминания о мертвой девушке, то лишь потому, что теперь, как и тогда, он почувствовал искушение обладать той, кого привлекает в равной степени и он сам, и его музыка. Сидя в ванной, он продолжал размышлять об анонимном авторе письма. В Калифорнийском университете в Девисе, где он учился и до сих пор числился аспирантом, любой, способный написать так хорошо и так проницательно, обязательно специализировался либо на английском, либо на психологии. Кто писал это, девушка или старуха? Может быть, она жена, или дочь, или секретарша, или содержанка какой-нибудь знаменитости? А если она пожелала – или была вынуждена – скрыть свое имя, то почему написала на бланке Белого дома и послала письмо в официальном конверте?
Судя по тексту, она знала, почему он выбрал себе псевдоним «Годдар». И это его просто ошеломило. Каким образом?! Если она решится написать снова, говорила незнакомка, то «сообщит подробнее об этом и прочих подобных мелочах». А что за туманные намеки о разгадках, таящихся в его мексиканских песнях? И почему она написала только теперь – ясно ведь, что она уже давно изучает все, связанное с Годдаром. И самое главное, если учесть, что она столько времени посвятила анализу его жизни и творчества, то почему не просит о встрече?
Возможно, у нее обширные связи в Белом доме. Впрочем, ему на это наплевать. Сами по себе, политика и власть никогда для него слишком много не значили; одно вроде искусства выдувать стекло, другое – разбивать его вдребезги. Его отец, многие из жизненных ценностей которого он воспринимал как свои собственные, считал политику источником большинства несчастий человечества и с гордостью утверждал, что из всех искусств музыка наименее подвержена политическим влияниям.
Остен снова посмотрел на конверт из Белого дома. Ему пришло в голову, что в музыке слово «конверт» связано с атакой и упадком – началом ноты, ее усилением, продолжительностью, а также уменьшением и затуханием. И это нечто совершенно иное, нежели реверберация и отражение звука, которые так широко используются в современной музыкальной технике, где синтезаторы захватывают и меняют всю область натурального звучания. «Насколько умен автор письма?» – гадал Остен. Является ли этот необычный конверт, так же как и письмо в нем, завуалированным объявлением войны «конверту», обволакивающему голос Годдара, – попытка подтолкнуть его к созданию эхо и реверберации? И если его догадка верна, то зачем ей это надо?
Он вдруг сообразил, что по штемпелю на конверте можно кое-что узнать о том, кто послал письмо. Штемпель был вовсе не вашингтонский, а нью-йоркский, где-то в районе Вест-Сайд, судя по индексу. Может быть, она хотела, чтобы он обратил на это внимание?
Чем больше он думал о ней, тем больше его беспокоило, что он не знает, кто она такая, так что не может даже представить себе, где ее искать, как выследить и победить в этой игре.
Он быстро вытерся и оделся, взял конверты, предназначенные для «Ноктюрна», сунул в карман письмо из Белого дома, а все остальные бумаги бросил в вестибюле в мусоросжигатель. Покидая отель, он в четвертый раз за сегодняшний день прошел мимо спящего портье.

Остен решил, раз уж он оказался на востоке, навестить отца. Он позвонил ему, чтобы сообщить, когда сможет приехать, и взял напрокат машину, выбрав, как всегда, забавы ради, модель, которую еще не водил. С тех пор как он стал Годдаром, Остен брал напрокат почти все, чем пользовался в этой жизни, за исключением музыкального оборудования, которое всегда покупал за наличные и свозил в одно место. Аренда стала для него чуть ли не источником наслаждения и постоянного совершенствования.
Чтобы какой-нибудь документ, способный навести на его след, не попался на глаза посторонним, он никогда не занимался делами в дешевых гостиничных номерах, а когда жил в Нью-Йорке, часто менял квартиры, нигде надолго не задерживаясь, дабы не накапливать имущества, способного привлечь к нему внимание. В этой стране, чье величие некогда упокоилось на способности ее народа покупать – часто безоглядно – все, что она произвела, теперь, в период инфляции, купленное когда-то либо выставлялось на продажу, либо сдавалось в аренду.

Остен проехал мимо «Удара Годдара», вест-сайдской дискотеки, названной его именем. Он был здесь только однажды, чуть больше двух лет тому назад, но тот единственный вечер оставил в его памяти самые яркие воспоминания. Ему, конечно, любопытно было посмотреть, что представляет собой эта знаменитая дискотека, но куда любопытней узнать, что почувствует он, Годдар, оказавшись в этом месте, один среди чужих, никому не знакомый и все же известный каждому. В дискотеку тогда ходила самая разношерстная публика: студенты Колумбийского университета и Джульярда, а также множество черных музыкантов и их поклонниц из расположенного поблизости Гарлема.
Из-за двери доносился ритмический грохот. Остен нерешительно переступил порог. Сегодня выступали, меняясь каждый час, две рок-группы, а исполняли они в основном его самые знаменитые и новейшие хиты. Пройдя через забитые людьми комнаты, Остен повернулся, чтобы взглянуть на сцену, и в этот момент на него налетела танцующая парочка. Потеряв равновесие, он повалился на столик у стены, сбив при этом два бокала и бутылку шампанского. Занимавшие столик дородный чернокожий с черной же стройной девушкой вскочили, опрокинув стулья.
– Эй, ты, ублюдок, смотри, куда прешь! – заревел негр, с замшевых штанов которого стекало шампанское, и ринулся к Остену с самыми агрессивными намерениями.
– Он тут ни при чем, – заметила девушка. Она стряхнула капли со своего бархатного комбинезона и невозмутимо поставила пустую бутылку в ведерко со льдом, стоявшее рядом со столиком.
– Да неужели? – воскликнул разъяренный мужчина, продолжая толкать Остена. – Тогда кто этот долбаный…
– Хватит, Пол, – резко проговорила девушка, вставая между ними. – Разве ты не видел, что этот парень вовсе не хотел испортить нам вечер?
Зеваки уже окружили их в надежде на стычку. Остен протянул чернокожему руку:
– Я ужасно виноват и хотел бы купить вам другую бутылку.
Тот, похоже, уже собирался ударить его, но тут снова вмешалась девушка. Она пожала руку Остену и как ни в чем не бывало уселась на свое место.
– Все в порядке. С каждым может случиться. – Улыбнувшись, она посмотрела на него, и он отметил, что у нее выразительные глаза.
– А теперь убирайся! – зарычал ее спутник. – Слышишь, что тебе говорят?
– Я действительно виноват, – повторил Остен, но чернокожий уже не обращал на него внимания. Когда к столику подошел официант с сухой скатертью, Остен вручил ему несколько двадцатипятидолларовых купюр. – Принесите им другую бутылку, ладно? – попросил он и отошел в сторону.
Расстроенный происшедшим, чувствуя себя бесконечно униженным, он направился к сцене и стал смотреть на музыкантов, играющих в окружении поклонниц. Однако уже через несколько минут он решил, что по горло сыт «Ударом Годдара» и направился к выходу, но тут кто-то тронул его за плечо. Это оказалась та чернокожая девушка в туго обтягивающем комбинезоне.
– Спасибо за шампанское, – сказала она.
Остен пробормотал, что рад был угодить им. Она заметила, что взглядом он ищет ее спутника.
– Пол ушел, – сказала она. – Отправился домой спасать свои любимые замшевые штаны.
– Это я виноват, – медленно проговорил Остен, уставившись на ее груди; созерцать их давала возможность расстегнутая молния комбинезона. Подняв глаза, он увидел, что его интерес не остался незамеченным.
– Смотри, не стесняйся, – сказала она. – Есть на что посмотреть. Женщины тоже не прочь поглазеть на мужчин. – Теперь она улыбнулась во весь рот, обнажив два ряда безупречно белых и ровных зубов. – Крутые парни обычно думают, что мы высматриваем штучки подлиннее да потолще, но они заблуждаются. Нас возбуждает совсем другое.
Ее самоуверенность сбивала с толку.
– Неужели? И что же? – спросил он и тут же испугался, что этим вопросом выдал свою растерянность.
– Соблазнительная задница. – Она окинула его изучающим взглядом. – И чтобы партнер был высокий, стройный, длинноногий.
– Не о себе ли ты говоришь? – добродушно усмехнулся Остен.
– Может, и о себе, – засмеялась она. – Но и о тебе тоже. – Она помолчала, а затем вновь посмотрела на него оценивающе. – Чем ты занимаешься в свободное от опрокидывания столов время, парень? – она сказала это нараспев, с нарочитым южным акцентом.
– Я много путешествую, – ответил Остен. – А как насчет вас, мэм?
– Ну, а я развлекаюсь в основном здесь, мой сладкий.
Он понял, что она проститутка. Он никогда не имел дела с проститутками, и, представив, как расходится молния ее комбинезона и она на своих высоких каблуках выходит из одежд прямо к нему в руки, сразу возбудился. Взяв себя в руки, он сообщил:
– Меня зовут Джимми. – И спросил, уже откровенно глядя на ее грудь: – Ты свободна?
– Свободна? – рассмеялась она. – Разумеется, я свободна. Рабство отменили, ты разве не слышал?
– Я имею в виду…– Он запнулся. – Можешь ли ты уйти из этого заведения. Со мной. За деньги, разумеется.
– Уйти… с тобой… за деньги? – проговорила она, медленно, словно разгадывала шараду. – О-о… кажется… я… понимаю…– Она расхохоталась, откинув голову, а затем прижалась к нему бедрами. Ее рука заскользила по ягодицам Остена. – Я – Донна, – промурлыкала она. – А ну выкладывай, что тебе от меня надо. Только не темни.
– Хочу провести с тобой остаток ночи.
– И где же?
– В отеле. В любом отеле. Я нездешний.
– Я не люблю отели, – возразила она. – А после полуночи и отели не любят подобных мне девушек. – Она окинула его испытующим взглядом. – Как ты зарабатываешь на жизнь, парень?
– Я изучаю литературу, – ответил Остен. – В Калифорнии. – Затем, испугавшись, что она не захочет иметь дело со студентом, который, скорее всего, ограничен в средствах, торопливо добавил: – Но у меня достаточно денег. – И полез в карман.
Она остановила его руку:
– Я знаю. Ты ведь уже успел сегодня вечером угостить нас с Полом шампанским.
Затем, улыбнувшись, посмотрела на Остена и спросила:
– Как насчет того, чтобы сыграть на моем поле?
– Где это? – он ожидал, что она предложит Гарлем.
– Карнеги-холл.
– Карнеги-холл? Тот самый Карнеги-холл? – Он решил, что девушка шутит.
– Ты же меня слышал. – Ее рука легла ему на бедро.
– Тебя используют в Карнеги-холл? – спросил Остен, пристально глядя на нее.
– Предпочитаю использовать его сама. Занимаю сейчас студию одного музыканта, – объяснила девушка. – Ты разве не знаешь, что там их живет более сотни?
– И что же это за музыкант? – спросил Остен; он вдруг испугался, что его могут заманить в ловушку.
– Пианист. Из Джульярда.
– И где он сейчас, этот пианист?
– На дискотеке. Ищет кого-нибудь на ночь. Вот почему мы с тобой можем там поразвлечься. Так что ни о чем не беспокойся.
Он наконец поверил, что с ее стороны опасность ему не грозит, и они рука об руку покинули «Удар Годдара».
В такси, несущемся по Бродвею, он попытался ее поцеловать, но получил отпор.
– Потом, – шепнула она. – Всему свое время, парень!
Они вылезли из такси, и он проследовал за ней в один из боковых входов в Карнеги-холл. Ночной портье не спускал с него глаз, пока они не скрылись в кабине лифта.
Она открыла дверь и включила свет, но тут же приглушила его, оставив комнату в полумраке.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35