А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Сожалею, что не оправдал ваших надежд.
– Не беспокойтесь. Мы еще что-нибудь придумаем.
Я стал разгружать тележку, а элим смотрел на меня, задумчиво потирая подбородок, словно решая, как продолжить зашедшую в тупик беседу.
– Не сочтите за дерзость, – отважился я. – Нет, конечно, вопрос слишком нескромный… я так понимаю, у элимов нет женщин…
Не знаю, чего он от меня ждал, но уж точно не этого. На мгновение он онемел, но быстро опомнился и ответил легко и мирно, словно стремясь исчерпать тему как можно скорее.
– Действительно нет. Наше племя не разделяется надвое, подобно вашему. Мы все одного рода, не мужского и не женского. Ну а если вас еще что-то интересует… что ж, это материя интимная, но тайны из нее мы не делаем, вы же понимаете. Так что если вы тесно подружитесь с одним из нас и это будет нечто большее, чем поверхностное знакомство, которое мне посчастливилось с вами завести, – тогда, несомненно, ваш друг с радостью все вам объяснит. Видите ли…
– Да-да, само собой. Просто я сегодня утром слышал женский голос в большой пещере. Она говорила с Наримом.
– А, вот оно что. Это Лара. Грустная история. Вы видели ее шрамы? Она попала в Кор-Талайт совсем молоденькой – лет восемнадцать тому назад. Ожоги были страшные. Глупышка пролезла в Кор-Неуилл – на драконе хотела покататься. Уже то, что она сумела оседлать зверя, говорит о многом… Мы оставили ее здесь и вылечили, как смогли.
– То есть она действительно из Всадников?!
– Ну да. Только Клан ее больше не принимает – она же нарушила их законы.
– Она так и живет здесь?
– Нет-нет. Она сама по себе. Бродит по горам и северным долинам. Нарим говорит, что она нанимается сопровождать купеческие караваны. Это Нарим нашел ее и вылечил. Иногда она наведывается сюда навестить его. Другой-то семьи у нее нет.
– А, понятно. – Я не стал продолжать разговор и снова принялся выгружать из тележки последние камни. Какое отношение все это имеет ко мне, я так и не понял, а Нура явно не собирался просвещать меня на этот счет.
Неудивительно, что она говорила так резко. Для Всадников нет ничего важнее семьи и Клана, традиций и чести.
Элим так и сидел на своем насесте и глядел на меня сверху, нетерпеливо притопывая. Беседа явно еще не закончилась. Пока что было прохладно, но ветерок разогнал облака, и солнце начинало припекать. Я приостановился утереть пот, и тут Нура снова заговорил, глядя мне в лицо близко посаженными светлыми глазами:
– Я должен вам кое-что сообщить… Вам может быть интересно… хотя… имея в виду ваше ужасное прошлое… В общем, надеюсь, вы не станете возражать, хотя имеете полное право отвергнуть с презрением все, что я скажу.
Он мялся и запинался, а в паузах то посматривал на меня, то отводил взгляд. Я продолжал работу – пусть соберется с мыслями, если хочет.
– У вашего кузена короля Девлина есть сын…
Он не мог не заметить, насколько мне небезразличны эти слова. Донала я никогда не забывал – этот ребенок явил мне истину невинности, чистоты и нетребовательной любви. А я вплел это в музыку.
– Сейчас ему девятнадцать. Он хороший мальчик, правда, хороший. И он стоит во главе войск в Гондаре.
Это я уже знал – слышал в Камартане.
– Никто не понимает, почему король и принц до сих пор не сокрушили гондарцев – ведь сила на их стороне. Так вот, мы узнали, что гондарцы взяли принца в заложники.
В заложники! Донал… сын моего кузена, мой родич… Уже давно не ребенок, взрослый юноша, и сейчас его держат в грязи, в леденящем холоде и испепеляющей жаре, в вечном страхе, его окружают дикий рев и огненные извержения крылатых чудовищ, и это длится днем и ночью… И никакой надежды. Совсем никакой. Если отец Донала нападет на Гондар, мальчика привяжут к столбу и сожгут драконьим огнем, и не просто сожгут – его будут медленно поджаривать, он будет умирать долго, они уж постараются, они это умеют… А если Девлин сдастся, Донал навечно останется в заключении и умрет, харкая кровью, трясясь в бесконечной лихорадке, а может быть, разобьет в припадке безумия голову о каменную стену, а драконы будут победно рычать. Узник. Вечный узник.
И тут-то я и понял, о какой такой услуге хотел Девлин просить меня в ту ночь, когда убили Каллию. Он думал, что я смогу освободить его сына. Он думал, что вот я запою и заставлю драконов выпустить Донала, как в Абертене. Теперь ясно, почему он так упорно твердил, что не знал, как со мной поступили. Конечно. Он так волновался, он глядел на меня испытующе и был готов вот-вот попросить… и тут-то я и ляпнул, что не знаю, почему оказался в Мазадине. И он не мог ни о чем меня просить, потому что выдал бы страшную тайну, ради сохранения которой, по всей видимости, я и оказался в Мазадине. И он принес в жертву сына, чтобы сохранить эту страшную тайну. Огни небесные, Девлин…
До этой минуты я не верил тому, что мне рассказали элимы, – будто бы моя музыка освобождала драконов от власти камней-кровавиков. Я-то считал, что все это ужасная ошибка, чудовищное недоразумение, стоившее мне жизни, но теперь…
Я взглянул в бледное лицо Нуры, но думал я вовсе не о нем. Я думал о мальчике, оказавшемся в темнице хуже Мазадина. Нет, я не настолько ненавидел Девлина, чтобы обрадоваться такому его несчастью. Прикрыв глаза, я вспомнил доверчивого беспомощного младенца, которого видел в час чистой радости.
– О, если бы я смог запеть ради тебя, – прошептал я. – Если бы на свете были боги, я бы просил их милости, чтобы они помогли мне спеть и освободить тебя.
Ржание коней вернуло меня к действительности. Нура скакал прочь к большой пещере. Наверное, мое молчание обидело его. А к мосту приближались строители на нагруженных лесом повозках. Я поздоровался и не спеша направился назад к осыпи за следующей порцией камней. Проработав до заката, я пошел в сарайчик и стругал доски, пока не выронил рубанок.
Хотя работа даровала мне вожделенную усталость, избавиться от мысли о Донале, попавшем в ужасную западню, я не мог. В пещеру я не вернулся и остался в сарайчике, как и поступал обычно в последние недели. Во сне я слышал рев драконов, и в нем не было ни следа музыки, только дикая жажда убийства. Должно быть, едва успевшему повзрослеть принцу невыносимо это слышать. А драконы все кричали, неукротимо, страшно, и наконец я проснулся, весь дрожа, в темном углу сарайчика и увидел тонкую фигуру, вырисовывавшуюся на фоне тускло рдеющих угольев в очаге. В поднятой руке она держала жутко блеснувший алым кинжал, готовый вонзиться мне в спину.

Глава 14

Я подкатился к ногам узкого силуэта и поднял ладонь, защищаясь от руки с кинжалом. Убийца споткнулся и рухнул на покрытый опилками пол, я придавил его, но он отбивался, выворачивался и в конце концов выскользнул из-под меня. Я не смог его скрутить – сил не хватило, но сумел сделать так, что ножом ему было меня не достать. К счастью, ноги у меня были длиннее его рук, и в конце концов я ловко пнул его в живот. Убийца тихо охнул, разжал пальцы, и я торопливо и неловко, как краб, отполз от укутанной в плащ фигуры. Драться дальше у меня не было сил, и я метнулся к двери, но в порыве отчаянного любопытства поднял руку, чтобы откинуть капюшон с лица убийцы, и тут он снова схватился за нож; благоразумие победило, и я бросился бежать. Знать ничего не желаю.
Утренние прогулки в окрестностях Камартана сослужили мне добрую службу. По залитым лунным светом лугам и рощам я быстро добежал до большой пещеры. Погони не было, и я смог перевести дух и подумать, что делать дальше. По зрелом размышлении мысль разбудить моих гостеприимцев и сообщить, что кто-то из них хотел меня убить, показалась нелепой и глупой. Так что я сел в тени утеса прямо у входа в пещеру, прижавшись к скале, и решил посмотреть, кто подкрадется к двери, когда все порядочные элимы мирно спят. И тогда внезапность будет на моей стороне, я схвачу негодяя и предъявлю всему племени доказательство моих слов.
Но в спину мне вонзился острый каменный выступ, штаны мгновенно промокли от росы, а возбуждение, обыкновенно вызываемое ночными покушениями, улеглось, и тогда я рассмеялся. Я лег на бок, чтобы разгрузить спину, и смеялся, пока из глаз на влажную землю не закапали слезы. Хорошо, что меня никто не видел: я вел себя как сумасшедший.
"А ведь ты так и не смирился, правда? – говорил я себе. – Свет не видывал такого дурня и труса, как ты, Эйдан Мак-Аллистер! Ты бежал от тени, которая не могла предложить тебе ничего нового – какой мертвец станет бояться ножа, а? И ты решил, что этот негодяй преспокойно войдет в пещеру через главный вход, – да тут же наверняка пятьдесят потайных ходов-выходов в скалах! Что ты рыпаешься? Успокойся, смирись, недоумок!"
Если бы мой полуночный посетитель снова занес в ту минуту нож, я бы стянул рубаху и собственными корявыми пальцами направил его клинок себе в грудь. Но никто не появился, и вскоре я уткнулся носом в мокрую кочку и заснул. Я проспал до рассвета, и тут меня затрясли за плечо.
– Мак-Аллистер! Эйдан! Бог мой, что стряслось? – Чья-то рука ухватила меня за запястье, а потом ощупала голову – наверняка искали пульс и раны, – и не успел я толком проснуться, как меня перевернули на спину. Я невольно застонал – лежать на спине по-прежнему было больно, – и элим принялся еще более ревностно искать на мне увечья: он задрал мне рубашку и сорвал бы ее вовсе, но тут я наконец окончательно опомнился.
– Все хорошо. Не надо. – Я отстранил руки, сел и увидел Давина. Он был страшно перепуган, но, увидев, что я цел и невредим, залился краской ярче, чем рассветные лучи.
– Я подумал… ты тут лежал…
– Долгая история, – как можно небрежнее отмахнулся я, – и предавать ее огласке мне не хочется. Она ущемляет мое сенайское самолюбие – как-никак мы воины…
– Но…
– Я цел и невредим. Правда. Давай лучше подумаем о завтраке.
Кажется, я вчера вообще не ел, а поскольку, как выяснилось, я отчаянно цепляюсь за жизнь, надо бы перекусить.
– Хорошо. Конечно. Яра как раз растапливает печь.
Мы съели Ярину кашу – сытную, густую и горячую. Я не стал ничего объяснять Давину и отправился в обычный путь – в конюшню, к осыпи, к мосту, в сарайчик. Работал я в полную силу, и во мне не было места для мыслей – надо было заставить тело делать то, чего я от него хотел. Поздно ночью, зарывшись лицом в соломенную подстилку в углу сарайчика, я лелеял слабую надежду, что больше не проснусь.
Но я проснулся и снова увидел вынырнувшую из мглы темную фигуру. На сей раз ножа не было, и меня удостоили беседы.
– Вставайте, лежебока, пойдем. Надо поговорить.
– Не хочу ни о чем разговаривать, – пробормотал я в одеяло. – Где ваш нож? Я не стану сегодня вам мешать.
– А у вас никто и не спрашивает, чего вы хотите, Эйдан Мак-Аллистер.
Ну вот, хоть кто-то со мной честен. Но как только я понял, что голос принадлежит Нариму, я решил, что заключение мое преждевременно.
– Ладно, говорите, – буркнул я. – Поведайте какую-нибудь непреложную истину.
– Вы не мертвец.
Я едва не взвыл.
– Ну и дурак, – сказал я громко и натянул одеяло на голову.
– Это непреложная истина. Вообще-то это вас с легкостью можно назвать дураком – нашли время оплакивать потерю богов. Боги никуда не делись. Просто вы их имен не знаете, а сенай, конечно, с такими вещами смириться не может – вы иначе устроены.
– Мои убеждения меня никогда не подводили, – отозвался я. – Хотя времени было достаточно.
– Ах, друг мой, вы по-прежнему блуждаете во тьме. Ведь насколько боги, создавшие людей, драконов и элимов, удивительнее жалких божков, у которых нет даже собственного голоса!
– Я не отрицаю, что был дураком и им остаюсь.
– Но вы живой дурак, а не мертвый. Пойдем – я покажу вам, что спорил не зря.
– С чего мне, собственно, идти?
– Ради Каллии. Неужели она погибла зря?
Я поднял голову и уставился на элима – он затаился в сумраке, словно волк с бледными глазами, ожидающий, когда потухнут уголья в очаге.
– Вот ведь ублюдок.
– Если это самое худшее, что вы имеете мне сказать, прежде чем мы отправимся, – что ж, мне повезло.
Я стал молча и яростно натягивать ботинки.
– Отмечу, однако, что элим не может быть ублюдком. У наших отпрысков родитель всего один, поэтому мы не имеем представления о браке, внебрачных детях и супружеской измене и, по правде говоря, не до конца понимаем, какой смысл вы вкладываете в это слово.
Луна на западе стояла низко. Два часа мы шли через долину по тенистой дороге – она вилась между скал и наконец вышла на пустынный откос. Где-то за кустарником, зарослями травы, редкими низенькими деревцами и обломками красноватого гранита виднелся маленький упрямый огонек. Мы направились к нему насколько могли прямо – мы же не птицы, – и вскоре оказалось, что огонек – это светильник, который поднял над головой не кто иной, как Давин.
– Ты согласился?! – нетерпеливо спросил он. – Не бойся, мы пойдем с тобой и…
– Нет, не согласился, – ответил за меня Нарим. – Вообще-то мне пришлось его слегка расшевелить.
– Расшевелить? Нарим, ради Единого, что ты с ним сделал?
– Он хотел истины. Всей правды. Я сказал, что он не мертвец. По-моему, ничего более всеобъемлющего и непререкаемого сказать нельзя. Да ладно – разговоры, споры, истина эта… Он все равно не поверит, пока мы ему не покажем.
– Нарим!
Давина снова перебили. Из-за скальных стен донесся рокот, словно вдали бушевала гроза или ревел порывистый ветер. Но звезды ровно сияли на холодном небе, когда луна села за горную гряду на западе, они стали еще ярче. Ночь была тиха и прохладна, ни один листок не шевелился.
– Она уже там? – с беспокойством спросил Нарим.
– Да. Но время еще есть – пусть она его подготовит.
Я стоял как вкопанный, сложив руки и всем своим видом давая понять, что ни шагу не сделаю, пока мне всего не объяснят. Нарим прикусил губу и взглянул на Давина, а потом жестом предложил мне садиться. Я нашел подходящий валун, чтобы элимам не пришлось задирать голову, глядя на меня.
– Кто-то пытался убить вас вчера ночью, – начал Нарим.
– Вы?
Вопрос мой, казалось, его удивил, и если бы было больше света, можно было бы сказать, что он покраснел. Но светильник был у Давина, а Давин карабкался вверх по каменистому склону.
– Нет. Нет, не я. – Нарим сказал это так, что мне стало ясно: он может и убить, и, если бы это было нужно, убил бы, не колеблясь. Я стал слушать внимательней. – Но я знаю, кто это был, и покушение заставило нас пересмотреть планы. Надо действовать, хотя мы еще не готовы и не собирались ничего предпринимать еще несколько недель.
– И кто же это? – Ответ был для меня важен, и я не был намерен отступать.
– Не скажу. Это не имеет никакого значения. Среди нас есть такие… их немного, большинство с ними не согласны… страх так ослепил их, что они не видят никакой надежды. Из соображений безопасности они хотят, чтобы все оставалось как есть. И они считают, что вы несете элимам смерть.
– Но почему?! Я же говорил…
– А вот это действительно важно. Почему. Что-то заставило их вам не поверить. Они знают, что вы и только вы способны на то, что нам нужно. Они просто помнят, как впервые в дядюшкином саду вы услышали крик дракона.
Тут настал мой черед удивляться.
– А вы-то откуда знаете?!
Нарим нетерпеливо отмахнулся.
– Со дня вашего рождения до дня ареста мы знаем о вас все. У элимов везде есть глаза и уши, и все глаза и уши были направлены на вас. Нам известно, что вы в ту ночь сказали вашим учителям и что вы сказали матери. Нам известно, как вы прожили три следующих года и все дальнейшие. Вы что, еще не поняли? Мы же столетиями ждали, когда появится кто-то с вашим даром! Когда мы с драконами были еще друзьями, они поведали нам о тех, кому удается тронуть их души. Они называли их "нандитари" – Говорящие с драконами. Их очень мало, но они в состоянии понимать драконов даже в конце года, когда звери совсем дичают. Драконы говорили, что у этих редкостных существ открытое и спокойное сердце и такой слух, что они могут по шелесту крыльев отличить одну птицу от другой. И едва мы услышали, как вы поете, то сразу догадались, что вы – один из них.
Ну сколько можно! Ведь Нарим-то должен понимать, каково это – узнать, что вся моя жизнь – чудовищная ошибка! Я еще раз попробовал его уговорить.
– Не могу я вам ничем помочь, – сказал я. – И даже если когда-то и мог, сейчас, как бы я ни хотел, – не могу! Сколько ни хоти, сколько ни говори, ни рассказы, ни угрозы, ни мольбы, ни интриги не могут вернуть того, чего больше нет! – Я вытянул вперед руки с узловатыми искалеченными пальцами. – Видите? Внутри у меня все еще хуже! Нет у меня сердца, оно умерло! И музыка тоже умерла! Ну почему вы мне не верите? Да если бы я мог… О небо, Нарим, ну неужели вы думаете, я бы не сделал того, о чем вы просите?
Элим ничего не ответил. Он покачал головой и взял меня за локоть. И повел. Я безвольно поднялся с валуна и послушно побрел за ним к вершине холма. Давин стоял у круглого темного проема высотой чуть больше моего роста.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40