А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


OCR: Ustas PocketLib; SpellCheck: Roland Частное собрание приключений (
«Майлз Уоллингфорд»: Ладомир; Москва; 1998
ISBN 5-86218-349-3
Аннотация
В центре одного из наиболее ярких «морских» романов Купера — полная захватывающих приключений жизнь капитана корабля «Рассвет».
Морское братство, сражения с пиратами, дружба и предательство, наконец, любовь, преодолевающая все преграды, — таковы лишь некоторые сюжетные линии этого повествования, продолжающего с одной стороны традиции «Робинзона Крузо» Д. Дефо, а с другой — предвосхищающего художественные искания Г. Мелвилла.
Полный текст романа на русском языке публикуется впервые.
Джеймс Фенимор Купер
Майлз Уоллингфорд
ПРЕДИСЛОВИЕ
Прежде чем перейти к последней части нашего повествования, предлагаем читателю небольшое предисловие. Многие, должно быть, сочтут, что некоторые высказанные здесь взгляды отмечены печатью уныния и безверия, свойственного людям пожилым, но после шестидесяти мы редко видим этот мир en beau note 1. В нашем рассказе читатель найдет некоторые намеки на известные политические события: их, правда, немного, но выражения выбраны весьма резкие, что, по мнению издателя, вполне соответствует духу нашего времени; хотя он стремился излагать в сем труде не столько свои собственные суждения, сколько мнения самого героя повествования. «Объединение сил общества против ренты», например, как полагает издатель, либо приведет к пагубе революции, либо положит начало движению к более разумным понятиям и более справедливым принципам, которыми мы руководствовались тридцать лет назад и которые весьма отличны от тех, что господствуют ныне. В той глубоко укоренившейся болезни, которая поразила наше общественное устройство, можно обнаружить один благоприятный симптом — у людей хватает смелости более честно и открыто обсуждать состояние общества, чем это делалось несколько лет назад. Сие право, которым должен дорожить каждый свободный гражданин, было обретено вновь благодаря большим жертвам и непреклонной решимости его поборников; теперь мы в какой-то мере пользуемся этим правом, и, если бы люди, владеющие пером, всегда помнили о свободе слова, мы все вскоре восприняли бы верный взгляд на священную природу человеческой личности и на уязвимость для критики порочных и безумных Деяний государства.
Однако в течение многих страшных лет понятия совершенно противоположные преобладали в умах наших, постепенно превращая американскую прессу в орудие самой чудовищной клеветы на личность и самой напыщенной лести в адрес государства. Именно такое положение вещей способствовало возникновению некоторых пороков общества, упоминаемых в нашем повествовании. Разного рода группы людей, какими бы невежественными и малочисленными они ни были, стали отождествлять себя со всем обществом, которое никогда не заблуждается, а, следовательно, распространяет эту непогрешимость и на них. Имея долги, они полагают политической вольностью отдавать их твердой рукой — вполне естественное умозаключение для тех, кто считает, что все дозволено. Болезнь эта уже проникла из Нью-Йорка в Пенсильванию; как всякая эпидемия, она расползется по всей стране, и вскоре мы станем свидетелями ожесточенной борьбы между подлецом и человеком честным. Да будут эти последние бдительны. Нам остается надеяться, что они все еще достаточно сильны и победить их будет нелегко.
Мы предпослали нашему рассказу эти краткие замечания, чтобы объяснить читателю отчасти взгляды мистера Уоллингфорда, которые современные события побудили его высказать, пока он готовил свой труд к изданию. Замечания эти могли бы показаться неуместными, если бы они не входили в первоначальный замысел автора, разросшийся более, чем он мог предположить, когда сочинение сие пополнилось размышлениями о некоторых характерных чертах того общества, где автор провел большую часть своих дней.

ГЛАВА I
Я не браню тебя.
Пускай в тебе
Когда-нибудь сама проснется совесть.
Я стрел не кличу на твое чело,
Юпитеру не воссылаю жалоб.
Исправься в меру сил.
Шекспир. Король Лирnote 2
Столь же трудно описать в подробностях все, что происходило по прибытии лодки на «Уоллингфорд», сколь поведать обо всех ужасных обстоятельствах той борьбы, которая завязалась между мной и Дрюиттом в воде. Однако, когда мистер Хардиндж и Наб помогли мне подняться на борт, я был не так плох, чтобы не заметить, что Люси на палубе нет. «Вероятно, — подумал я, — в ожидании худшего она присоединилась к Грейс, чтобы встретить страшное известие вместе с ней». Впоследствии я узнал, что Люси давно уже была в кормовой каюте и, став на колени, возносила к Небу ту судорожную мольбу, которая, случается, сопутствует внезапному и огромному несчастью у тех, кто взывает к Господу в своем страдании.
В те краткие мгновения — то были лишь крупицы времени, если можно употребить такой оборот, — когда моего слуха достигали иные звуки, нежели те, что сопровождали ужасающую сцену, непосредственным участником которой я оказался, я слышал пронзительные крики Хлои, но голоса Люси нельзя было различить в общем крике. Даже теперь, когда нас подняли, вернее, помогли нам подняться на палубу, Хлоя все еще не могла оправиться от пережитого, ее блестящее от слез лицо то содрогалось от страха, то вдруг расплывалось в улыбке; не зная, плакать или смеяться, она переводила взгляд со своего хозяина на вздыхателя, пока чувства ее не нашли выхода в привычном восклицании: «Ну, парень!»
Все закончилось благополучно для Эндрю Дрюитта, ведь среди нас был Пост, человек опытный и надежный. Едва подняли на борт безжизненное с виду тело, мистер Хардиндж распорядился вытащить бочку с водой, и они с Марблом принялись катать на ней беднягу изо всех сил, поднимать его вверх ногами, полагая, что он задышит, если вода, которой он наглотался, будет изгнана из него; к счастью, авторитет Поста, человека весьма сведущего в медицинской профессии, вскоре положил конец их занятиям. Мокрая одежда Дрюитта была немедленно снята с него, на камбузе нагрели одеяла, и все самые разумные меры были приняты, чтобы восстановить кровообращение. Доктор скоро обнаружил в нем признаки жизни и приказал всем, за исключением одного или двух помощников, оставить их; через десять минут Дрюитт уже лежал в теплой постели, и можно было считать, что опасность миновала.
Ужасное зрелище, свидетелем которого он стал, произвело впечатление на шкипера «Олбомни», он даже выбрал гроташкот, спустил лисель и топсель, пошел в крутой бейдевинд, встал у «Уоллингфорда», лег в дрейф и спустил шлюпку. Это случилось как раз, когда Дрюитта отнесли вниз, и спустя минуту старая миссис Дрюитт с двумя дочерьми, Элен и Кэролайн, была рядом с нами. Мой рассказ, поскольку к тому времени я уже мог говорить и передвигаться, рассеял страхи этих любящих родственников; Пост разрешил им посидеть у постели Эндрю. Я воспользовался удобным случаем и ретировался в трюм шлюпа, куда Наб принес мне сухую одежду; скоро восхитительное тепло разлилось по всем моим членам, что немало способствовало моему успокоению. Однако схватка в воде была столь отчаянной, что мне понадобилось хорошо выспаться, чтобы полностью восстановить душевное равновесие и силы. Проснувшись, я едва успел привести себя в порядок, как меня позвали в каюты.
Грейс встретила меня с распростертыми объятиями. Она долго плакала на моей груди. Она была ужасно взволнована, хотя, по счастью, узнала, отчего так пронзительно кричала Хлоя и о замешательстве на палубе лишь тогда, когда стало известно, что я вне опасности. Потом Люси рассказала ей обо всем чрезвычайно осторожно, как подсказывало ей ее доброе любящее сердце. За мной послали, как я уже говорил, и встретили меня ласково и бурно, как любимую вещь, которую ее владелец уже считал навсегда утраченной. Мы все были еще сильно взволнованы, когда мистер Хардиндж появился в дверях каюты с молитвенником в руках. Он попросил нашего внимания, и, когда все находящиеся в обеих каютах преклонили колени, этот добрый простодушный старик прочитал несколько молитв, «Отче наш», завершив молебен благодарственной молитвой о счастливом возвращении с моря. Дай ему волю, он прочитал бы даже молитвы, положенные при бракосочетании, да и вовсе не оторвался бы от молитвенника.
Трудно было сдержать улыбку, наблюдая такое истое благочестие в сочетании с детскою наивностью, кои обнаружила последняя молитва, однако столь же трудно было не растрогаться от подобного проявления подлинного религиозного чувства. Моление возымело благотворное действие на наши чувства, в особенности умиротворив взволнованных дам. По окончании его я вышел в кают-компанию, где сей высокочтимый пастырь заключил меня в свои объятия, поцеловал, точно как бывало в детстве, и громогласно благословил. Признаюсь, я был вынужден выбежать на палубу, чтобы скрыть душевное волнение.
Спустя несколько минут я вполне овладел собой и распорядился поставить паруса, дабы следовать далее нашим курсом вверх по реке; мы оказались позади «Орфея», некоторое время держались следом, но вскоре обошли, стараясь соблюдать значительную дистанцию, — я весьма сожалел, что не поступил подобным же образом при первой встрече с ним. Поскольку миссис Дрюитт и две ее дочери отказались покинуть Эндрю, нам пришлось принять в нашу компанию всю семью, пожалуй, без особого нашего желания. Признаюсь, я был настолько эгоистичен, что немного сетовал, впрочем лишь про себя, на то, что люди эти всегда попадались мне на пути в те короткие промежутки времени, когда мне доводилось бывать рядом с Люси. Что было делать? После того как поставили паруса, я уселся в одно из кресел на верхней палубе и в первый раз смог предаться размышлениям обо всем, что недавно произошло. За этим занятием меня застал Марбл, он сел рядом, крепко пожал мне руку и завел разговор. В это время на бакеnote 3 стоял Наб, переодетый в сухую опрятную одежду, по-моряцки скрестив руки на груди; он стоял так недвижно, словно не ощущал и дуновения ветерка, изредка, впрочем, не выдерживая направленных на него взглядов и улыбок Хлои, ее неподдельного восторга. В эти минуты слабости негр наклонял голову и разражался смехом, затем, внезапно выпрямившись, вновь напускал на себя важный вид. Пока разыгрывалась эта пантомима, на корме шел неспешный разговор.
— Судьба уготовила для тебя нечто необыкновенное, Майлз, — продолжал мой помощник, выразив свою радость по поводу того, что я нахожусь в добром здравии, — нечто в высшей степени необыкновенное, поверь мне. Сам посуди — сколько удивительных событий произошло с тобою: сначала ты выбрался на корабле с острова Бурбон — раз, затем на другом корабле из залива Делавэр — два, далее ты так ловко избавился от французского судна в Английском каналеnote 4 — три, затем эта схватка с проклятым Меченым и его дружками — четыре; возвращение «Кризиса» — пять; потом ты, с позволения сказать, подобрал меня в море, меня, беглеца-отшельника, — шесть; и вот теперь, в этот самый день, в седьмой и последний раз ты сидишь, живой и невредимый, после того, как погружался на дно Гудзона не менее трех раз, да еще с таким увальнем на шее! Сдается мне, ты единственный из живущих, который тонул три раза и вот теперь предстал перед нами, чтобы поведать об этом.
— Не уверен, что собираюсь о чем-либо поведать, Мозес, — несколько сухо возразил я.
— Господи! Да каждое движение, каждый твой взгляд говорят о происшедшем. Нет, нет, нет! Судьба уготовила тебе нечто совершенно необыкновенное, уверяю тебя. Кто знает, быть может, когда-нибудь ты станешь членом Конгресса.
— Если так, то и тебя ждет великое будущее, ведь ты нередко разделял мою участь, не говоря уже о том, что ты сам по себе натура незаурядная. Ведь ты даже был отшельником.
— Тесс! Ни звука об этом, а то дети мне житья не дадут. Должно быть, ты окинул взглядом всю предыдущую жизнь, когда пошел ко дну в последний раз, не слишком надеясь всплыть снова?
— О да, мой друг, ты совершенно прав в своем предположении. Вероятно, столь ощутимое прикосновение смерти извлекает из нашей памяти быстро проносящиеся и обширные картины прошлого. Кажется, в голове моей даже промелькнула мысль о том, что тебе будет недоставать меня.
— О-о-о! — с чувством воскликнул Марбл. — Вот в такие моменты и узнаешь истину! Не рождалось в твоей голове мысли более верной, мастер Майлз, могу тебя заверить. Недоставать тебя! Да я бы купил лодку и отправился в Марбл-Лэнд на следующий день после похорон, чтобы уже никогда не возвращаться. Однако вон стоит твоя кухарка, беспокоится, будто тоже хочет сказать нечто по этому случаю. Пожалуй, подвиг Наба послужит возвышению негров в мире, и я не удивлюсь, если это будет стоить тебе шикарных одежд, соответствующих их новому положению.
— Такую цену я бы с радостью заплатил за свою жизнь. Ты прав, Дидо хочет поговорить со мной, и я должен подозвать ее.
Дидо Клобонни была кухаркой и матерью Хлои. Если какому-нибудь недоброжелателю мог не понравиться цвет ее кожи — он был черным, но весь глянец его довольно сильно потускнел от кухонного жара, — то никто не стал бы отрицать, что она достигла расцвета своих сил. Весила она ровно двести фунтов, а выражение ее лица являло странную смесь веселости свойственной ее расе, и неизбежной суровости кухарки.
Она часто сетовала, что живет под бременем «ответственности»; ей приходилось переживать позор, сопровождающий появление пережаренной говядины или недожаренной рыбы вместе с теми неприятностями, которые приносят сырой хлеб, клеклые гречишные оладьи и сотни других подобных казусов, относящихся исключительно к ее ведомству. Дидо дважды была замужем, во второй раз она вышла замуж лишь год назад. Подчиняясь знаку, который я подал ей, сия важная особа приблизилась ко мне.
— Добро пожаловать, масса Майл, — начала Дидо, сделав реверанс; должно быть, это означало: «Добро пожаловать из царства утопленников». — Все так рады, что вы жив.
— Спасибо, Дидо, спасибо, от всего сердца. Если я ничего и не приобрел вследствие своего погружения в воду, по крайней мере, я узнал, как любят меня мои слуги.
— Батюшки-святы! А как же иначе-то, масса Майл? Лубопь она лубопь и есть. Она точно благодать, масса Майл, кому дается, а кому — нет. А уж лубопь к молодой масса и молодая мисс, сэр, — ну, это как есть лубопь к старый масса и старая миссис. Чего тут судить да рядить?
По счастью, я был слишком хорошо знаком с наречием Клобонни, мне не понадобился словарь, чтобы понять смысл слов Дидо. Она хотела сказать лишь то, что для слуг естественно любить своих хозяев и что она вовсе не считала само это обстоятельство достойным хоть сколько-нибудь серьезного внимания.
— Итак, Дидо, — сказал я, — как ты находишь узы брака в твоем престарелом возрасте? Я слышал, ты снова вышла замуж, пока я был последний раз в плавании.
Дидо опустила глаза, выказав должное смущение, как делают все невесты, независимо от цвета их кожи, присела в реверансе, слегка отвернула луноподобное лицо так, что оно стало походить на полумесяц, и ответила, тяжело вздохнув:
— Да, масса Майл, верно говорить. Я хотеть подождать и попросить разрешения у молодой масса, но Купидон сказать, — не бог любви, а старый негр, носящий его имя, второй муж Дидо, — но Купидон сказать: что он масса Майлу? Он далекодалеко, да ему до нас и дела нету. Ну так вот, сэр, чтобы Купидон мне всю душу не вымотать, лучше, я думать, сразу замуж идти. Вот и все, сэр.
— И этого вполне достаточно, любезная; а, чтобы все было по правилам, я теперь с радостью даю свое согласие.
— Спасибо, сэр. — Она сделала реверанс и расплылась в улыбке.
— Обряд, конечно, совершал наш замечательный пастор, добрый мистер Хардиндж?
— Само собой, сэр, — ни один негр из Клобонни не подумать жениться, коли масса Хардиндж не благословить его и не сказать «Аминь». Все говорить, что свадьба у нас быть точно как у старый масса и миссис. Это уже второй раз Дидо выходить замуж, и оба раза — положенный по закону обряд, все как положено. Да, сэр.
— Я надеюсь, изменение твоего положения пошло тебе на пользу, Дидо. Старый Купидон, конечно, не самый красивый из людей, но он честный разумный человек.
— Вот, вот, сэр, и я про то же. Ох, масса Майл, да ведь это все равно так — неродной муж, никогда он не стать родной, ей-ей. Купидон оч-чень честный и оч-чень разумный, но неродной он муж, да и только. Ну я ему так и говорить, уж битых двадцать раз говорить.
— Наверное, не стоит больше говорить о том — двадцати раз вполне достаточно, чтобы втолковать мужчине такую вещь.
— Да, сэр. — Она опять сделала реверанс. — Если масса Майл изволить.
— Да, изволю и думаю, ты говорила это ему достаточно часто. Если человек не способен усвоить что-либо за двадцать уроков, не стоит и учить его. Стало быть, не говори ему более о том, что он неродной муж, попробуй поступать по-другому.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58