А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ретроспективный взгляд на историю данной династии дает право утверждать, что мужчины данного семейства почти всегда расценивали брак как выгодную сделку и вкладывали капитал в лоно супруги с тем, чтобы впоследствии он возвратился к ним не столько деньгами, сколько потомством. Поэтому не трудно понять состояние Рэйчел, которая, должно быть, не смогла принять такую жизнь».
Что же касается клана Гири, то никто публичных заявлений не делал, если не считать Сесила, который, опираясь исключительно на имевшиеся в распоряжении полиции сведения, весьма кратко и осторожно осветил ход следствия.
Семейство ни разу не собралось за закрытыми дверьми, дабы обсудить сложившееся положение дел, и Лоретта не выступила со своей проникновенной и трогательной речью о навалившихся на них бедах и о том, что необходимо продемонстрировать сплоченность Гири. Три смерти за такой короткий срок повергли членов этой семьи в состояние глубокой депрессии, и те предались скорби и размышлениям каждый сам по себе. Похороны Кадма были отложены на несколько дней, пока с Гавайев не будет доставлено тело Митчелла, поскольку церемонии прощания с покойными дедом и внуком предполагалось провести одновременно. Что же касается траурных приготовлений, то Лоретта от них полностью устранилась и, целиком доверившись в этом вопросе Карлу Линвилю, удалилась вместе с Джоселин в дом Вашингтона, где, пребывая в затворничестве, никого не принимала и ни с кем не говорила, кроме Сесила. Со смертью принца она потеряла своего последнего союзника. Навсегда ли это лишило ее аппетита к власти в семье, покажет время, но пока, казалось, Лоретта истощила свой интерес к жизни внешнего мира и предоставила событиям течь своим чередом.

Только Гаррисон производил впечатление человека, безучастного к семейной трагедии. Не то чтобы он был к ней совершенно равнодушен, но общего отчаяния явно не разделял. Прибыв на Гавайи за телом покойного брата, он шел через шеренгу журналистов с таким видом, будто только что получил от жизни новый кредит. Конечно, он был не настолько дерзок и груб, чтобы улыбаться, но всякий, знавший его, его молчаливую скрытность на людях, не мог не заметить перемен в его облике. Казалось, в нем появились черты покойного брата, как будто тот после смерти передал Гаррисону уверенность в себе, составлявшую львиную долю очарования поверженного принца. Шествуя через море репортеров, расступавшихся перед его твердой поступью, он ничего не говорил, а лишь направо и налево раздавал поклоны, всем своим видом давая понять, что восходит к власти.

Прибыв на остров, он первым делом поехал в морг для опознания тела Митчелла, после чего, ссылаясь на искреннее желание воздать дань прошлому, отправился в Анахолу, дабы посетить небезызвестный дом, который ему было позволено без свидетелей осмотреть внутри. Сопровождавший его капитан полиции не имел ничего против такой невинной просьбы, но, когда прошло около получаса, а из дома никто не вышел, решил выяснить, не случилось ли чего. Дом оказался пуст, а Гаррисон, к тому времени давно завершивший осмотр, стоял на берегу моря. В черном костюме, с гладко зачесанными волосами и засунутыми глубоко в карманы руками, на фоне ослепительного солнца и белесо-бирюзового моря, он представлял собой весьма специфическое зрелище, его трудно было не узнать даже издалека. Взгляд его был прикован к морю, на которое он смотрел безотрывно по меньшей мере минут пятнадцать, а когда Гаррисон вернулся к дому, то лицо его сияло лучезарной улыбкой.
– Все складывается к лучшему, – сказал он.

2

У этого романа нет определенного завершения, ведь жизнь моих героев продолжается, несмотря на то, что книга подходит к концу, а стало быть, к сказанному о них всегда можно что-нибудь добавить. Как бы там ни было, но рано или поздно мне придется подвести черту, и я был бы не прочь это сделать сейчас, предоставив вам всего несколько зарисовок. Следуя данному намерению, я обязан напомнить читателю о тех сюжетных линиях, что я вскользь упомянул и которые так и не стал распутывать. Дело в том, что каждая из них является столь богатым писательским материалом, что я даже не осмеливаюсь к ним прикасаться.
Итак, позвольте рассказать вам о том, что произошло, когда я, без цели слоняясь по дому и обдумывая вышеизложенные мысли, оказался в прихожей.
Бросив взгляд на лестницу, я вдруг заметил наверху странное движение теней.
Поначалу я решил, что это Забрина, которая весь вечер не показывалась на глаза, хотя наверняка слышала шум свадебной пирушки. Я было окликнул ее по имени, но тут же сообразил, что обознался, ибо шевелившаяся тень была довольно маленькой.
– Зелим? – неуверенно позвал я.
Тот, кто скрывался в темноте, встал в полный рост и шаткой походкой спустился на несколько ступенек вниз, предоставив возможности разглядеть себя более отчетливо. Я не ошибся, это на самом деле оказался Зелим или, вернее, то, что от него осталось, ибо призрак довольно отдаленно напоминал былое воплощение, которое в свою очередь являло собой лишь отголоски внешних признаков рыбака, коему выпала честь засвидетельствовать рождение Атвы. Он стал призраком призрака, облачком дыма, его душой, которая была способна поддерживать форму лишь до первого дуновения ветерка. Я затаил дыхание, опасаясь, что его разреженное тело исчезнет от малейшего волнения воздуха.
Но у него хватило сил заговорить, и хотя голос его истощался с каждым слогом, тем не менее, он был преисполнен своеобразного красноречия и радости, которую я сразу уловил в его словах и которая сообщила мне о том, что его желание свершилось, прежде чем я услышал об этом из его уст.
– Она разрешила... мне уйти, – сказал он.
Я осмелился слегка вздохнуть.
– Очень за тебя рад, – кивнул я.
– Спасибо... – его глаза стали огромными, как глаза ребенка.
– Когда это случилось? – спросил я.
– Всего... несколько минут... назад, – его голос становился все тише и тише, и мне приходилось напрягаться, чтобы его услышать, – как только... как только... она узнала...
Последних слов разобрать я не смог, но решил не тратить время на расспросы, опасаясь, что Зелим может исчезнуть прежде времени, и молча внимал его хрупкому голосу. Можно сказать, Зелима уже почти не существовало, я имею в виду не столько его голос, сколько его очертания, которые с каждым ударом сердца становились все тоньше и прозрачней. Я не испытывал к нему жалости – да и с чего бы, ведь он так хотел покинуть этот мир? – тем не менее созерцать, как на ваших глазах гаснет человеческая душа, не слишком отрадное зрелище.
– Помню... – бормотал Зелим, – как он пришел ко мне... О чем это он? Я не понимал, о чем он говорит.
– ...в Самарканд... – продолжал Зелим, и слоги последнего слова сплелись в воздухе, словно тонкая паутина. Кажется, теперь я понял. Упомянутый эпизод его жизни уже был мною освещен на страницах романа. Будучи философом почтенного возраста, Зелим сидел в окружении своих учеников и рассказывал им о сотворении Богом мира, а когда поднял глаза и увидел в комнате чужестранца, почувствовал, что умирает. Смерть его была своего рода призывом на службу к Цезарии Яос. И теперь эта служба подошла к концу, и он вспомнил – не без удовольствия, судя по его ласковому взгляду, – как некогда его призвал к себе... кто бы вы думали? Конечно, Галили.
Понимал ли Зелим, что его слова обескуражили меня, или он просто хотел подтвердить, что все возвращается на круги своя? Так или иначе, он сказал:
– Он здесь.
И с этими словами Зелим покинул свою потустороннюю жизнь и исчез.
«Он здесь».
Всего каких-то два слова, но если они окажутся правдой, то я буду воистину потрясен.
Неужели Галили в самом деле здесь? Боже милостивый, Галили здесь! Я даже не знал, орать мне во всю глотку или зарыть голову в песок. Я посмотрел наверх почти в полной уверенности, что увижу на лестничной площадке Цезарию, которая тотчас потребует, чтобы я доставил Галили к ней. Но наверху лестницы никого не было, а в доме царила такая же тишина, как в тот миг, когда Зелим произнес свои последние слова. Неужели ей неизвестно, что он вернулся? Этого не может быть. Она наверняка знает. Даром, что ли, она выстроила этот дом, который был пропитан ее духом от макушек куполов до основания фундамента? Едва переступив порог «L'Enfant», она только и делала, что прислушивалась к каждому дыханию своего первенца, к каждому биению его сердца и даже движению соков в его животе.
Она знала, что рано или поздно он вернется, и просто ждала, когда это свершится. После долгих лет в одиночестве Цезария вполне могла себе позволить проявить терпение.

Когда Зелима не стало, меня больше ничто не задерживало в коридоре, и я направился в свой кабинет, но уже на расстоянии учуял соблазнительный аромат гаванских сигар, а когда открыл дверь, то увидел, что за моим письменным столом, куря одну из моих сигар и листая мою книгу, собственной персоной сидит великий морской путешественник.
Когда я вошел, он оторвался от книги и посмотрел на меня.
– Прости, – виновато улыбаясь, произнес Галили. – Я не мог удержаться.
– Ты о чем? О книге или о сигаре? – спросил я.
– Конечно, о книге, – ответил он. – Весьма занятно. Любопытно, в ней есть хотя бы доля правды?

3

Я не спросил его, как много он успел прочесть, и не поинтересовался его мнением относительно манеры изложения, равно как не удосужился ответить на его провокационный вопрос о правдивости повествования, ибо ему больше, чем кому-либо, была известна правда.
Сначала мы обменялись объятиями, потом он предложил мне одну из моих сигар, от которой я отказался, после чего спросил, почему в доме так много женщин.
– Мы бродили по дому в поисках свободной комнаты, – сказал он. – Но...
– Кто это мы?
– О, пошли, братец, – улыбнулся Галили.
– Неужели Рэйчел? – удивился я, и он кивнул а ответ. – Она здесь?
– Конечно, здесь. Думаешь, я смог бы избавиться от этой женщины после всего, через что нам пришлось пройти?
– А где она?
– Спит, – он указал взглядом в сторону моей спальни.
– На моей кровати?
– Надеюсь, ты не возражаешь?
Я не мог сдержать довольной улыбки.
– О нет, конечно, нет.
– Рад, что смог доставить хоть кому-то удовольствие в этом проклятом доме, – сказал Галили.
– Можно я посмотрю на нее одним глазком?
– Зачем, черт побери?
– Последние девять месяцев я о ней писал. Хочу наконец на нее взглянуть.
Не знаю, что именно я хотел увидеть. Лицо? Волосы? Изгиб спины? Должно быть, меня внезапно охватило нечто вроде влечения к ней. Нечто такое, что я испытывал очень давно, но не отдавал себе в этом отчета.
– Просто хочу на нее посмотреть, – сказал я.
Не дожидаясь его разрешения, я встал и пошел к двери спальни. Купаясь в серебристых лучах лунного света, под старомодным стеганым одеялом лежала женщина моих грез. Я не мог поверить своим глазам, тем не менее это была она: Рэйчел Палленберг-Гири-Барбаросса. Ее нежные струящиеся волосы были раскиданы по той же подушке, на которой много ночей покоилась моя раскалывающаяся голова, день за днем рождавшая историю о ее жизни. Рэйчел в Бостоне, Рэйчел в Нью-Йорке, Рэйчел в Калебс-Крик... Рэйчел, прогуливающаяся по берегу в Анахоле. Рэйчел в отчаянии, Рэйчел в беде, влюбленная Рэйчел...
– Влюбленная Рэйчел, – пробормотал я.
– Что это значит?
Обернувшись к Галили, я сказал:
– Пожалуй, я был бы не прочь назвать книгу «Влюбленная Рэйчел».
– А что, ты разве об этом писал?
– Черт его знает, о чем я писал, – откровенно признался я. – Я думал, что пойму, когда напишу половину, но увы...
Я вновь взглянул на спящую красавицу.
– Боюсь, не пойму этого, пока не закончу писать.
– А ты еще не закончил?
– Еще нет, – ответил я.
– Надеюсь, ты не думаешь, что нас ждет какая-нибудь большая драма, – сказал Галили. – Это совершенно не вписывается в мои планы.
– Пусть будет, что будет. Я отвожу себе роль скромного наблюдателя.
– Ну уж нет, – возразил он, вставая из-за стола. – Я рассчитываю на твою помощь.
Я смотрел на него непонимающе.
– Я о ней, – он закатил глаза к потолку.
– Она твоя мать, а не моя.
– Но ты знаешь ее лучше, чем я. Все эти годы ты был с ней рядом, а меня здесь не было.
– Думаешь, я все это время только и делал, что распивал с ней мятную настойку? И вел беседы о магнолиях? Да я ее почти не видел. Все это время она провела у себя наверху, погруженная в свои размышления.
– Сто сорок лет размышлений?
– Ей было о чем поразмыслить. О тебе. О Никодиме. О Джефферсоне.
– О Джефферсоне? Но о нем она вряд ли еще вспоминает.
– О нет, еще как вспоминает. Она сама призналась в минуту откровения...
– Вот видишь? Значит, ты говорил с ней. Так что даже не пытайся отпираться. Ты с ней общаешься.
– Ладно, ладно. Иногда у нас случались беседы. Но я не собираюсь выступать в роли твоего адвоката.
Галили пожал плечами.
– Что ж, в таком случае тебе никогда не удастся заполучить концовку своего романа, – сказал он. – Все очень просто. Будешь долго мучиться в раздумьях, пытаясь догадаться, что происходит наверху, и никогда этого не узнаешь. Тебе не останется ничего, кроме как сочинить финал книги самому.
– О боже... – пробормотал я.
– Так ты поможешь мне или нет?
Он видел меня насквозь. Что могло быть хуже, чем притащить к Цезарии Галили и стать свидетелем их встречи? Пожалуй, только остаться внизу и никогда не узнать, что произошло между ними. Что бы ни случилось между матерью и сыном, представшими друг перед другом, мне надлежало увидеть это воочию, и если я пропущу это, то на мне как на писателе можно будет поставить крест. А этого я допустить никак не мог, ибо слишком много было поставлено на карту.
– Ладно, – согласился я. – Ты меня уговорил.
– Вот и отлично, – в порыве чувств он так сильно прижал меня к себе, что я ощутил себя несостоятельным писакой, ибо, по всей вероятности, не смог отразить даже на четверть силу его страсти, которую женщинам Гири, должно быть, не раз доводилось испытывать в его объятиях.
– Пойду разбужу Рэйчел, – сказал он, отпуская меня из своих объятий и направляясь в сторону спальни. Я ждал на пороге, наблюдая, как он, сидя на корточках у кровати, осторожно пытался растормошить Рэйчел.
Очевидно, она глубоко уснула, потому что Галили не сразу удалось ее разбудить, но когда она наконец открыла глаза и увидела Галили, ее лицо осветилось улыбкой. О, сколько в ней было любви! Сколько счастья от того, что он был рядом с ней!
– Пора вставать, красавица моя, – сказал Галили.
Ее взгляд упал на меня.
– Привет. А вы кто? – спросила она.
Ее вопрос меня немного удивил, ибо за долгие месяцы, пока я старательно описывал ее жизнь, Рэйчел мне стала очень близка, и поэтому факт того, что она видит меня в первый раз, оказался для меня неожиданным.
– Я Мэддокс, – ответил я.
– И ты спала на его кровати, – добавил Галили.
Она села, простыня сползла вниз, и Рэйчел поспешила натянуть ее на себя, чтобы прикрыть свою наготу.
– Галили мне много рассказывал о вас, – сказала она, чтобы нарушить неловкое молчание.
– Но я оказался не таким, как вы себе представляли?
– Не совсем.
– Сейчас ты выглядишь куда стройнее, чем тогда на болоте, – заметил Галили, похлопывая меня по животу.
– Я работал не покладая рук. И почти ничего не ел.
– Вы пишете книгу? – спросила Рэйчел.
Кивнув, я рассчитывал, что вопросов больше не последует, ибо мне никогда даже не приходило в голову, что она может захотеть прочесть то, что я о ней написал. При этой мысли у меня взмокли ладони.
– Знаешь, – обратился я к Галили, – если мы собираемся идти к Цезарии, то лучше поторопиться. Ведь она наверняка знает, что ты приехал.
– Думаешь, чем дольше мы тянем, тем больше она утверждается в подозрении, что я боюсь к ней идти? – спросил Галили.
Я с ним согласился.
– Мне хотелось бы, по крайней мере, умыться, – сказала Рэйчел.
– Ванная комната там, – с этими словами я удалился, предоставив ей возможность привести себя в порядок.
– Она такая красивая, – шепнул я Галили, когда он вслед за мной вышел из спальни. – Ты на редкость счастливый человек.
Вместо ответа Галили вновь закатил вверх глаза, как будто собирался с духом перед предстоящей ему встречей.
– Что ты надеешься от нее получить? – спросил я.
– Наверное, прощение. Хотя нет, не только, – он посмотрел мне в глаза. – Я хочу вернуться домой, Эдди. Хочу привести в «L'Enfant» любовь моей жизни. Хочу жить здесь с ней в любви и счастье до конца своих дней.
Теперь я не нашелся, что сказать.
– Ты не веришь в возможность счастливой жизни? – удивился он.
– Для нас?
– Вообще для людей.
– Но ведь мы не такие, как все. Мы Барбароссы. И живем по другим законам.
– Разве? – Он посмотрел на меня стеклянным взором. – Я в этом далеко не уверен. Боюсь, нами правят такие же глупые вещи, как всеми остальными. Мы ничем не лучше тех же Гири.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84