А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Н-да, по сравнению с теми игрушками современная сеть представала доисторической плетеной куклой. Он торчал перед экраном, пока не начали болеть глаза. Покушал, не отрываясь от клавиатуры. Ничего похожего, абсолютно. Либо эти люди еще не появились на свет, либо работали «под грифом»…
К четырем утра он облазил поисковые системы американцев и англичан. Шлейманы встречались, но в иных областях знаний, Бабичевы также проскакивали. Нет, не то… Уголовная хроника последних дней. Ему стало смешно. На слово «змеевик» откликалось несколько десятков тысяч статей. Чтобы найти следы этого парня, дай бог ему здоровья, надлежит вернуться в столицу.
Наутро перед ним лежала плотная стопка листов. Он прочитывал, рвал их и сжигал на подоконнике, в эмалированной мисочке. Сонно покачиваясь, сдал положенные жидкости. Дождался Главного возле дверей кабинета, извинился по форме, без подхалимажа. Если тот уже «настучал», так нет смысла заглаживать.
Шел десятый день, последний. Стремление вскочить и куда-то бежать становилось непреодолимым. Выдумав для начальства беременную девушку, Вукич оказался почти прав. Девушка в планах Молина присутствовала.
Разве возможно представить на планете мужика, озабоченного несуществующей женщиной? Женщиной, которая еще не родилась? Такая вот уникальная патология. Макс перелистал в памяти свои увлечения. Иные расставания требовали мощной терапии, иные проходили безболезненно, а то, что он считал когда-то серьезным и навсегда, оно ныло порой, как старый шрам… но не более того. Великий Цензор и служба прекрасно залечивали подобные болячки.
О, Контора умела делать людей счастливыми! Чего стоил первый выезд на полевые испытания, после которого хотелось простить зло всем врагам. В дальнейшем ощущения притупились, он научился возводить мощный заслон между службой и личным, но никогда не забывал, что достаточно капельку раскачать этот заслон, и жить станет невмоготу. Молина учили думать. Те, кто этим занимался, сознательно шли на риск, опутывая подчиненных информацией. Не выстроив в мозгу стенку между такой информацией и личным, существовать среди мирных граждан становилось просто невмоготу.
Нынешняя беда заключалась в том, что Макс никогда прежде не ощущал такой мрачной беспомощности. Стасов, Пай Ли, Жанна и другие, они находились бесконечно далеко, там, куда он мог попасть лишь одним способом. «Транспортным средством» располагала Контора. И Змеевик.
Арзуев неожиданно легко согласился. Слишком легко… Это потом, спустя время, Максим будет удивляться собственной недогадливости.
— Я вас отпущу, — сказал Главный, — под честное слово. На два дня, в понедельник утренним рейсом назад. Вышлю машину. Сейчас вам закажут билет.
Столица встретила Молина проливным дождем. Ни сотовым, ни будкой он не воспользовался: лишь идиоты верят в защищенность каналов связи. Поехал напрямик к Любановскому, надеясь застать на месте. Повезло. Пока раскачивал диван в приемной, думал, что лучше: честно признаться, что интерес сугубо частный, или действовать «от имени»… Пришел к выводу, что правда — оно надежнее.
Любановский занимал пост в транспортной милиции и непосредственным влиянием на ОМОН и борцов с наркотой не обладал. Главное отличие Юры от прочих милицейских чинов состояло в том, что его папа пятнадцать лет рассекал небо над Баренцевым морем под командованием Молина-старшего.
— Что с твоей харей? — поздоровался обладатель тридцатиметрового кабинета. — Чем вы там заняты, химики долбаные? Бензин нюхаете?
— Привет, толстый, — парировал Макс. — Ты тоже помолодел!
Они выпили по стопке «Стандарта», крякнули и неловко обнялись.
— Ты сволочь! — дружелюбно заметил Любановский. — Вы все сволочи! Нет, чтоб просто так зашел… Тебя-то не найти, телефон и то не оставляешь. Дай мне пару дней, постараюсь выяснить.
— Юрик, мне надо сегодня. Очень надо. Майор внимательно посмотрел в дальний угол, на портрет президента, точно советовался. Невзирая на ментовские ухватки, он приобрел то, что называют «задним умом». Иначе, вероятно, не сидел бы в этом кресле.
— Позвони в восемь вечера. Просто спроси: да или нет, идет?
К следующему визиту следовало подготовиться основательнее. Молин на такси заехал в «Рамстор», самый навороченный универсам, выбрал кусок балыка, коньяк за сорок баксов, бочонок икры. Ливень усилился, на Кропоткинской попали в пробку, и добрых полчаса Макс слушал шоферские байки. Затем дождь сменился мокрым снегом, окна покрылись мерзкой ледяной кожурой, и «дворники» застряли. Молин достал блокнотик и начертил на листке крест. Слева от креста решил записывать все хорошее, справа — все плохое. Он помедлил и на соседней страничке изобразил второй крест. Над первым написал «сегодня», над вторым — «завтра». На бумаге все выглядело очень просто и понятно, но ни один психолог не мог ему помочь найти верный выход. На одной чаше весов лежало «надо», на другой — тоже «надо», вдобавок к тому, о содержимом второй чаши некому было даже рассказать. Единственный человек, который мог бы понять, Вукич, и тот отмахнулся.
С другой стороны, для чего ему карьера? Не кривя душой, Молин признавал, что служба в Конторе составляла девяносто процентов существования, и вокруг службы наматывались остальные бытовые мелочи. Да, это было интересно, порой захватывающе, он работал с людьми, которые не говорили речей о любви к отчизне, не толпились на митингах, не скулили по прошедшим красным временам. Они любили свое дело, они тряслись над результатами очередного эксперимента, как археологи над мумиями фараонов. И уж точно они не мучили себя вопросами о добре и зле…
Он вырвал исчерканный листок и порвал его на мелкие кусочки. Хоть складывай, никакая арифметика не поможет. Проще монетку подбросить.
В первом отделе Макс был коротко знаком с двумя офицерами, а к Светлане как-то даже попал на день рождения. Опасную ауру, окружавшую людей из первого, Макс не чувствовал. Ему просто нечего было скрывать. До сегодняшнего дня.
Прыгая с пакетом по серой весенней жиже, он добрался до цветочного прилавка и приобрел сногсшибательный букет роз. Если уж кидаться в омут, то с головой. Деньги ему могут больше не понадобиться, а женщина остается женщиной. Пусть ей и досталась работа следить за собственными коллегами.
Он показал пропуск, но не пошел дальше второго поста, где регистрировали всех входящих. Оттуда попросил дежурного позвонить наверх. Светлана была потрясена букетом. Молин упредил ее вопросы, изобразив вид смущенный и обиженный. Мол, нес подарок совсем в другую сторону, но там дали от ворот поворот. Кто у меня в Москве еще достоин цветов и банки икры? Все, все, даже не сопротивляйся… Увы, времени поболтать у него нет. Он ведь на восстановлении, отпустили из санатория только на выходные. Чем она может помочь? Есть тут одна загвоздка, надо бы проверить четыре фамилии. Запиши, может, кто-нибудь встретится. Лессингтон, Зинуля… Биологи, биохимики, фармацевты или что-то смежное…
Вне сомнения, внезапный интерес оперативного отдела к научным изысканиям смотрелся по меньшей мере нелепо. Но ведь и запретного ничего нет, неуверенно убеждал себя Молин.
Как срочно? Боже упаси, вообще не к спеху. Только так и следовало отвечать, и не иначе. Коли проект планируют прикрыть, очень возможно, что он сует голову в петлю, а эти фамилии уже засветились. Молин с трагической миной на лице отнекался от предложения о совместном походе в буфет. Нет, нет, мне и так хреново, поброжу по городу, не хочу никому пятничный вечер портить…
Любановский произнес в трубку «да». Спустя десять минут Макс сидел у него в кабинете, а еще через десять минут они неслись на служебном «БМВ» в какой-то крутой винный магазин.
— Наличкой не годится! — категорически заявил Юрик. — Я представил тебя, как коллегу из Питера, скромный партнерский подарок будет в самую точку. Связи, Макс, дороже любых денег…
Молин, кряхтя, согласился на покупку коньяка, после чего они еще довольно долго кружили по столице, рабочий день Любановского все никак не кончался. Кого-то подвозили, забирали бумаги, Юрик оставлял Макса в машине, сам дважды пересаживался в другие, что-то быстро обсуждал…
Странно, рассуждал Молин, глядя на пузатую фигурку бывшего школьного заводилы, мы оба вроде бы заняты одним и тем же, в широком смысле. Защищаем существующий порядок, он — изнутри, я, пожалуй, снаружи. Почему у него получается так весело, почему он избавлен от дурацких компромиссов и не рисует крестики в блокнотах? Его ждет семья, для которой он крутит левые бабки, не переживая за их запах. А меня в двадцать лет окрутили с идеей, и эта идея сношает всех нас, и меня, и Вукича, и Костина, и шефа, и Арзуева, и остальных, и будет сношать до самой смерти…
…А где тогда жизнь? Зачем тогда жить? Вопросик с немереной бородой, и тем не менее. Мы живем, подытожил он, чтобы продуцировать смерть, пусть не смерть, а управляемое безумие, ничем не лучше. Любановский имеет на лапу в своей транспортной ментовке, но, по крайней мере, он следит за порядком в поездах. Если с ним что-то случится, соберут почетный караул, помянут добрым словом, напишут в газетах, что стоял человек на страже законности, оберегал покой граждан. А кто обо мне сможет выдавить хоть одно доброе слово?
Захватили две бутылки водки и в полной темноте въехали под шлагбаум. Укрытый плащ-палаткой сержант взял под козырек. Любановский прижал к животу коробку со спиртным, утонул во мраке, затем вернулся без поклажи и велел ждать.
— Максимыч, ты хоть в Москве обитаешься, или где? Молчу, молчу… Скажем так: отпустят — заглядывай, о'кей? Попаримся, порыбачим! Заколебало так все, не поверишь! То ли дело в Заполярье, весело жили, скажи? Просто, бедно, но спокойно, а тут, как белка в колесе…
Дверца отворилась, на пассажирское сиденье уселся некто огромный, в кожаной ментовской куртке. В свете приборного щитка Молин видел лишь стриженый затылок и левую руку, сжимавшую папку.
— Этот? — Собеседник, не оглядываясь, протянул фотографию. — Верхний не надо включать, фонариком посветите!
Снимок запечатлел кусок грязного кафельного пола. На полу в луже крови скрючился нестарый мужик, лет сорока. Одной рукой он зажимал порез на животе, другую вытянул вверх, точно приветствуя кого-то. Куртка задралась вместе с майкой, между нею и брючным ремнем синело тело. Густые светлые волосы слиплись в комок, измазались в крови, а на затылке приобрели цвет почти черный. Там, где торчало узкое лезвие.
— Я его живым не видел, — пожал плечами Молин.
На него надвинулась сонливая усталость. Зачем тогда коньяк покупали, если и так все подтверждается? Бритоголовый, по-прежнему не оборачиваясь, забрал карточку, взамен отдал листочек бумаги.
— Картина следующая. Залесский Петр Наумович, шестидесятого года, уроженец Новосибирска. Два высших образования, одно заочное. Аспирантура, кандидатская на кафедре общей химии тамошнего универа, ряд печатных работ. Все указано, мне и не выговорить… Последнее место работы, как ни смешно звучит, институт судебной медицины. Уволился в октябре девяносто восьмого, скорее, уволили, во время кризиса. Разведен. Судимостей нет, не успел получить. Последние пять лет место жительства неизвестно, в столице регистрировался трижды, у знакомых. Всплыл в феврале две тысячи первого, под Коломной накрыли мы большой цех, тогда у него была кличка Лесник. Сразу взять его не удалось, а когда нашли, за него вступились такие фигуры, что до суда не дошло. Исчез. Такие люди у них на вес платины… Известно только, что с ним работала какая-то женщина.
В ноябре две тысячи второго прошла оперативка, стало известно, что убили нашего информатора. Вам это ни к чему, скажу только, пацан плотно работал по афганцам. Он успел сообщить, что продавцы в нескольких ночных клубах снизили заказ на гашиш, потому что им по смешным ценам скидывают новый драг, и за этим стоит кто-то очень активный. Мы поняли, что пойдет стрельба. Так и вышло, взяли мы несколько «шестерок». Начали разматывать, добрались до помощника депутата… Яп-пона мать! Тут еще одного нашего пацана грохнули. Но афганская мафия терпеть долго тоже не могла. Сами отыскали и сообщили. Вот так. Держалась новая лавочка на этом химическом вундеркинде Змеевике. Только когда его убрали, мы поняли, что это старый коломенский знакомый.
— Когда его успели убить?
— Не далее, как в прошедшую среду, в предвариловке. — Собеседник щелкнул зажигалкой, выпустил в оконную щель струйку дыма, нетерпеливо побарабанил пальцами по своей папке.
Любановский помалкивал. Макс понял, что аудиенция заканчивается. В среду… Но Вукич до среды утверждал, что Змеевик мертв.
— Мне говорили… По нашим данным, — поправился Молин, — еще неделю назад он был на свободе.
— У вас верные данные, — согласился Стриженый Затылок. — Но во вторник кто-то позвонил в районную управу, в Митино, и дал точный адрес.
— Специалистов такого класса обычно не убивают, я правильно понимаю?
— В камере сидело девять человек. Его зарезали за час до приезда нашей машины. Во время подъема был еще жив.
Молин чувствовал страшную усталость. Притихший Любановский порывался подвезти куда угодно, но об этом не могло быть и речи. Распрощались возле «Гагаринской». Макс дождался, пока «БМВ» развернется, проводил ее глазами, затем перешел дорогу и остановил такси. В ушах стучали барабаны. Он решил, что на сегодня хватит, следует очистить сознание, иначе никакие предохранители не выдержат.
За квартал отпустил машину, купил в киоске две баночки джин-тоника и пакет вечно молодых круассанов. К спиртному прикасаться не стоило, но сегодня он нарушил столько запретов, что лишняя доза ситуацию изменить не могла.
Вахтер, сонно потягиваясь, проверил документы. Молин так редко и ненадолго занимал квартиру, что сменные отставники не успевали его запомнить. Было три звонка, но никто не оставил информации. Бог с ними! Макс вскрыл тоник, залпом ополовинил банку, пустил в ванну горячую воду, включил телевизор. Пощелкал программы, не замечая происходящего на экране.
Когда раздался звонок, какое-то время Максим не шевелился. Он не испытывал ни малейшего желания поднять трубку.
— Да, я слушаю.
— Максим? Спустись, я внизу.
Женский голос. Пару секунд он пребывал в ступоре. Светочка! Макс кое-как натянул штаны, накинул на голое тело куртку. Никогда она сюда ему не звонила, ни адреса, ни номера он не давал. Впрочем, разве у нее могли возникнуть проблемы со служебным адресом? Часы показывали четверть двенадцатого. Во дворе опять похолодало, снег валил прямо-таки новогодний. Из сиреневой пелены Молину подмигнули фарами. Шлепая через песочницу, второй раз за день угодил в лужу. Навстречу ему из машины выскользнул мужчина, захлопнул дверцу и остался снаружи.
— За рыбу отдельное спасибо! — Шаулина выдавила улыбку, перекинула регулятор печки на обогрев ног. — Капитан, я к тебе неплохо отношусь и без черной икры. Честное слово. Теперь скажи, зачем тебе понадобился Зинуля?
— А? Мне? — Энергии к вечеру осталось только на то, чтобы разинуть рот и так застыть, словно ручной варан под лампой.
— Капитан, выслушайте меня очень внимательно. Я приехала не соблазнять вас и не пить коньяк. Сейчас половина двенадцатого ночи. Наш разговор записывается, причем, как вы прекрасно понимаете, не здесь, не в машине. От вас зависит, сочту я нужным эту запись стереть или утром ею займется мое непосредственное начальство. Теперь вы без подготовки и без раздумий объясните мне, что за игры затеяли и зачем вам Зинуля?
Moлин сдавил пальцами ушные мочки. По большому счету, он должен был ожидать чего-нибудь в этом роде, и обижаться не на кого. Шаулина нашла его Зинулю, иначе не приперлась бы среди ночи с охраной и угрозами. Можно сказать, она выполнила просьбу, но сама столкнулась с чем-то необъяснимым и теперь бесится.
— Хорошо! — усмехнулся он. — Без подготовки! Но учтите, версия единственная и окончательная.
Он рассказал правду: про «барабан», про наркотический сон, в котором прозвучали имена, про неадекватную скрытность Старшего группы, про свою обиду. Остальное этой твердолобой служаки не касалось.
Шаулина никак не реагировала.
Капитан особо упирал на то, что побочные свойства препарата не изучены, что допущена страшная халатность, и все в таком духе… Забывшись, он распалился и то многое, что намеревался высказать шефу, выложил ей. Какая, к черту, разница, кто донесет информацию?
Представь на секунду, втолковывал он, вдруг это правда и нам удалось заглянуть в будущее?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36