А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

начальника отдела МУРа, а ныне временно не работающий гражданин Демидов Владимир Игнатьевич десять месяцев тому назад с ощущением хорошо исполненного дела принял с достоинством добросовестно, как ему казалось тогда, заработанные шестьсот тысяч долларов из рук прелестной дамочки Светланы, представлявшей интересы некоей группы, которая с помощью основательной банковской поддержки контро лировала и проводила тайные многомиллионные финансовые аферы с черными криминальными капиталами. В момент получения шестисот кусков все было превосходно: его стараниями единственный человек, представлявший для них опасность, частный детектив Георгий Сырцов был мертв, а они все - Светлана, банкиры, военизированная сеть групп, физически осуществлявшая все деликатные акции, жизнелюбиво здравствовали и процветали. И вдруг все перевернулось: погибла Светлана, приказала долго жить хорошо законспирированная военизированная тайная сеть, попадали, как кегли, банкиры, а почивший в бозе Сырцов неожиданно воскрес. Опять сработала четкая, действующая как по хронометру, тонкая смирновская интрига. И он, Демидов, тогда попался на нее. Нет, не попался! Он выскочил вовремя из криминального поезда, пущенного Сыр цовым и Смирновым под откос. Он предусмотрительно и ловко сумел выскочить из поезда в тот самый миг, когда расплющило вагон, в котором он только что находился. Добровольно ушедший из органов, майор Демидов оказался в безопасном пространстве, огражденном от сырцовско-смирновско-маховских посягновений полным отсутствием прямых доказательств его связи с преступниками.
Нет, он никогда не ошибался. Во всяком случае, по-крупному. Операция по устранению Михаила Кобрина и иже с ним была необходима. И задумана неплохо. Кто знал, что осуществлена она будет столь топорно? Нельзя было давать этим пиявкам из шоу-бизнеса хоть самой малой надежды на самостоятельность, нельзя было позволить им срывать бешеные бабки помимо него и без него.
Исполнители, вся беда - в исполнителях. Когда он сам брался за дело и делал его от начала до конца, когда он сам был и организатором, и исполнителем, все получалось как надо. Взрыв на кладбище, ликвидация дурака Генриха - никаких концов. Как ни бьют энергичными хвостами его недавние коллеги, все безрезультатно. И не будет результата никогда.
Владимир Игнатьевич в раздумье шел по главной аллее парка, готовящегося к официальному открытию, которое должно состояться завтра в день - по-старому, по-советски - солидарности трудящихся всего мира, а по-нынешнему - праздника весны. Короче, к Первомаю. Деятельно махали метлами дворники, хищно щелкали ножницами садовники, возили по различным плоскостям мягкими кистями пестрые маляры и, в основном, малярши.
Пахло красками, распустившимися почками, робко пробивавшейся к летней жизни, еле народившейся листвой. Пахло весной, обновлением, мечтательной тоской о лете.
Владимир Игнатьевич дошел до площадки, где на циклопической бетонной ноге возвышалось колесо обозрения. Здесь. Он присел на скамейку. Три маленьких чернявеньких человечка, почтительно и в отдалении сопровождавших его, пристроились на других - на каждой по одному - скамейках. На расстоянии видимой сигнализации.
О многом он знал, почти обо всем догадывался, но не ведал, что на этой самой скамейке пятнадцать часов назад сидел закованный Сырцов. Он сидел на сырцовской скамейке и смотрел на колесо, на котором так любил кататься Летчик. Что ж, любишь кататься, люби и саночки возить. Не пожелал возить саночки Летчик, и вот они неудержимо помчались с горы и выбросили с высоты беспечного ездока на асфальт, на асфальт...
Из его жизни вслед за Олежкой Радаевым ушел последний терпимый им собеседник, вор в законе с незаконченным высшим театральным образованием. Смерть Радаева, который - он был уверен в этом - даже при самом легком нажиме (что, что, а нажать Смирнов с Сырцовым умели) развалился бы на куски, похоронив под этими кусками и его, была необходима. А смерть Летчика? Пожалуй, и эта смерть лучший выход для Летчика, и для него тоже. Все концы отрублены, и он опять в безопасном пространстве. Один? Безопасное пространство без этих двоих стало безвоздушным.
Кто у него остался на прямом контакте? Клерк из министерства, работающий в управлении, которое курирует розыск? Этот сратый полкаш, задача которого всего ничего - только держать в курсе криминальных событий, вечно трясущийся от страха и выходящий с ним на прямую связь в редчайших случаях, будет молчать, потому что молчание - его безопасность. Трое черненьких, сидящих по трем скамейкам? Их он, Демидов, внаглую, не называясь никак и только показав не очень толстенькую пачку зеленых, выкупил у районных ментов, которые прихватили беспаспортных вьетнамцев на месте их незаконного проживания. Выкупил всех скопом, человек пятнадцать, но выбрал только троих, вот этих, ибо чутьем опытного сыскаря почувствовал: за ними не только безобидные торговые махинации, за ними - чернота вплоть до убийства. Слегка поднапрягшись, он легко сориентировался в черноте, и они были приручены окончательно. Но он не давил, он благодетельствовал. Он поставил их на зарплату, превышающую их оптимальные доходы от спекуляции. Теперь они могли каждодневно не беспокоиться, что им послать детям, женам, родителям в родной социалистический Вьетнам.
И задача была проста и понятна. Они должны быть преданными псами. Они понимали, что во имя благополучия их семей они - псы. Они и были верными псами на поводке. И еще: они были его рабами.
Не с постоянно делающим в штаны от страха полкашом, не с тремя же полурабами-полуживотными интеллектуально общаться?
Тогда, десять месяцев тому назад, предполагалось, что все чрезвычайно просто и мило: с шестьюстами тысячами он независим и на много лет беззаботен в этом мире. Оказалось, не в мире, а в безопасном пространстве, в безвоздушном пространстве. Однажды он слышал, как Смирнов читал стишки поэта Мартынова: "От города неотгороженное пространство есть. Я вижу, там богатый нищий жрет мороженое за килограммом килограмм". Взяв шестьсот тысяч, он ушел из города, в котором жили Махов, Сырцов, Смирнов со своей компанией веселых и свободных стариков, на неотгороженное безопасное пространство. Он - богатый нищий?
Лишив себя общения с их городом, он возненавидел их потому, что они отринули его. И целью жизни стало доказать им, себе, городу, в котором ему нет места, что они все- дерьмо под его ногами. Власть, тайная власть над людьми и деньги, укрепляющие эту власть, - вот путь, предназначенный ему. Да, он одинок, но это одиночество "над": над людишками, над городом, над Сырцовым и Смирновым. Они- дерьмо под его ногами. Но все они живут, весело и остроумно перебрехиваются, без забот и страха вступая в каждый новый день, и не ощущают над собой его власти. Как же он их ненавидел!
Необходимость диктовала: на полгода следовало лечь на дно. Пусть утихнет розыскная лихорадка, пусть стабилизируется положение в шоу-бизнесе, пусть его подставные человечки обретут вид независимых продюсеров и менеджеров, пусть пока только на себя поработают фиктивные владельцы тайных букмекерских контор. Но все они у него в руках: каждый из них замазан и на каждого у него имеется убийственный компромат. Они, не разу не видевшие его и не знавшие даже его имени, они, деятельно и беззаветно забивающие бабки, его холуи, и только. Через полгода можно будет без опаски, через третьих лиц, повязать их по новой и спокойно взглянуть на них сверху, как на дерьмо под ногами.
Через полгода. Хитрец Смирнов наверняка просчитал эти полгода, и вся его команда затаилась на шесть месяцев в ожидании, когда он, Демидов, обнаружит себя. Наверняка все его людишки у них на просвет. Один неосторожный шаг, и эта стая схватит, заломает, скрутит его. Нет, полгода это их выигрыш. Он не имел права ждать полгода. Как же он их ненавидел!
Владимир Игнатьевич ласково глянул на одного из трех чернявеньких человечков, которого он определил старшим, и кивнул.
Старший вьетнамец бодро подбежал к его скамейке и доложился полудетским, полуптичьим переливчатым голосом:
- Надо что-то делать?
- Надо, азиат ты мой ненаглядный, надо, - подтвердил Демидов и поднялся со скамьи. Через голову, скорее, даже над головой вьетнамца посмотрел на ту сторону Москвы-реки.
- Что надо делать? - уже уточнял трудолюбивый азиат.
- Уберем их, ходя? - как бы посоветовался с ним Демидов.
- Уберем, уберем, - радостно согласился старший.
- Ну, раз ты так решил - уберем обязательно. - Демидов потянулся, взмахнул кругообразно руками, повел плечами, словно сбрасывая со спины надоевшую ношу, хлопнул счастливого вьетнамца по плечу. - Тогда пошли.
Понимая это "пошли" как начало операции, добросовестный исполнитель опять попросил конкретных указаний:
- Куда?
- Я водку жрать, а ты собачек кушать! - сострил Демидов. Поняв, что господин изволил пошутить, старший охотно осклабился - глаза ушли с лица, все тридцать два зуба наружу - это он считал, что улыбается.
Владимир Игнатьевич шел по главной аллее, а три маленьких человечка почтительно сопровождали его.
* * *
Маета привела Махова в этот прозрачный весенний день в министерство: по суетным его делам необходимо было заглянуть в свежую всероссийскую сводку. От дежурного он вышел в десять часов двенадцать минут. Но под сень Ленина, уверенно стоящего на головах революционных рабочих, крестьян, солдат и матросов, уже собирались истовые последователи марксизма-ленинизма. Портреты основоположников, лики нынешнего потного вождя... Сине-белые по весне лица беспрерывно заходившихся в ярости стариков и старух на фоне кроваво-красного игрища знамен казались тотемными масками.
Махов, у которого было время, прошел сквозь их ряды, еще раз пытаясь понять природу бешенства старшего поколения и цели малых вкраплений в эти ряды азартных молодых людей. И старые и молодые рвались к неведомым битвам, им хотелось уничтожить, стереть с лица земли, развеять по ветру. Кого неважно, ибо все, кроме тех, кто собирался сегодня у ног Учителя, виноваты. Махов старался их понять и не понимал, потому что, по его мнению, нормальный человек не сможет выжить долго в яростном постоянстве вражды и нетерпимости. Ему было жалко митингующих в их ущербности, а они, отчужденно расступаясь перед ним - уверенным, благополучным, хорошо одетым,ненавидели его.
Машину Махов отпустил - до спиридоновского дома хотелось дойти пешком. Вниз по Крымскому валу, через Крымский мост, по ступенькам на Кропоткинскую набережную и с набережной в крутой Остоженский переулок. Без трех минут одиннадцать Махов повернул рычажок старинного дверного звонка, по окружности которого было написано "Прошу крутить".
- "Съезжалися к загсу трамваи, там красная свадьба была. Жених был в своей прододежде, из блузы торчал профбилет!" - выразительно исполнил куплет романса, который певал когда-то Олег Баян, персонаж пьесы "Клоп", известный журналист-обозреватель Александр Спиридонов, хозяин квартиры. И пред ложил: - Предъявите, будьте добры, профбилет, господин хороший.
- Здравствуйте! - спешно поздоровался Махов: - Все в сборе?
- Здорово, Леонид, - откликнулся Спиридонов. - Усе. Только тебя и миллиардера ждем.
Сбор всех частей. На диване у журнального столика сидели Казарян с Кузьминским и по праздничному делу баловались сухинцом. Смирнов из кресла без зависти и слегка презрительно наблюдал за их детскими играми в ожидании более выразительных развлечений. В парном кресле устроился было маховская ныне правая рука капитан Игорек Нефедов, но при виде начальства тотчас вскочил. Лидия Сергеевна и хозяйка квартиры Варвара Владимировна, стоя на балконе и будто бы любуясь московской панорамой, оживленно сплетничали. На одном из трех кожаных индийских пуфиков, вытянув ноги и опершись спиной о длинный египетский комод, распластался усталый Сырцов.
- Садитесь, товарищ полковник, - предложил, отступая от кресла, Нефедов.
- Нет уж! - темпераментно возразил Махов и бухнулся на диван между Казаряном и Кузьминским. - Я - к сухарю. Кончил дело - гуляй смело.
- Ха! - выразил междометием свое неодобрение маховскому легкомыслию Смирнов.
- Не понял, - невинно признался Махов.
Но тут прозвучал антикварный звонок, позволивший бывшему полковнику отделаться загадочным:
- Сейчас поймешь.
Вкатившись и поздоровавшись общим поклоном, Борис Евсеевич Марин произнес, не садясь, краткую, но внушительную речь:
- Судя по тому, что в этот чудесный весенний и отчасти праздничный день мы вынуждены... - Марин дал понять, что и он вынужден заниматься делами, - ситуация в вашем расследовании приобрела если не критический, то в любом случае серьезный характер. Вы вежливо, но настойчиво потребовали моего присутствия на, как выразился Александр Иванович, летучем совещании.
- Ну, выражаюсь я не так, - возразил Дед.
- ... И мы знаем, как он выражается... - дополнил Казарян.
Марин, нимало не смутившись, продолжил:
- Надеюсь, мое присутствие на этом совещании может стать полезным в разрешении проблем, стоящих перед вами. Нет, нет, я не хочу сказать, что от моей персоны зависит что-либо существенное в вашей ответственной и тонкой работе, которая, насколько я понимаю, подходит к завершению. Вам остается лишь поставить точку. И если мои сведения и скромные соображения помогут вам сделать это, я буду счастлив.
- Как говорит! - экзальтированно восхитился Кузьминский.
- Хорошо говорит, - согласился Дед. - А какой скромный!
- Умение оценить обстановку и истинное значение собственной роли в этой обстановке - необходимейшее качество талантливейшего предпринимателя, - прокомментировал известный журналист Спиридонов, с подчеркнутым уважением разглядывая Круглого Боба.
Пошла игра в футбол, где, как обычно, в качестве мяча использовался вновь прибывший. В игре обычно принимали участие все, и теперь даже Лидия Сергеевна с Варварой Владимировной объявились в балконных дверях. Но Борис Евсеевич уверенно и с ходу перевел разговор на сугубо деловые рельсы:
- По поручению Александра Ивановича Смирнова...
И был прерван новой попыткой сбить его с панталыку. Опять Смирновым:
- По просьбе.
- По просьбе-поручению Александра Ивановича Смирнова, или Деда, как его любовно называет мой приятель Витя Кузьминский, - Круглый Боб впервые сделал ответный выпад, - я...
- А почему вы стоите, Борис Евсеевич? - грудным голосом несказанно удивилась Лидия Сергеевна.
Тут же ликующий Нефедов, вскочив с пуфика, подтащил тяжеленное кресло прямо под зад стоявшему посреди гостиной предпринимателю. Деваться было некуда, Борис Евсеевич обреченно уселся на мягкое и слегка понимающе рассмеялся:
- Непросто с вами.
- А с тобой - просто? - легко перейдя на "ты", спросил Дед.
Марин захохотал, а Кузьминский осведомился:
- Слегка размялся, Боб? Тогда давай дальше.
Но изготовившегося Бориса Евсеевича опять сбили. Озабоченный Дед осуждающе удивился:
- Какого хрена, дамы? Где настоящая выпивка? - И обратился к владельцу "Мирмара" извинительно: - Я опять вас перебил, Борис Евсеевич. Простите за старческую несдержанность.
- Итак, по поручению Деда, - Марина сбить оказалось непросто, - я вплотную занялся скрытной, но от этого не менее тщательной, по сути аудиторской, проверкой финансового состояния дел трагически погибших при взрыве шоу-продюсеров. И, конечно, меня интересовало отношение к этим делам сотрудников контор вышеупомянутых продюсеров. Откровенные концы, ведущие в "Департ-Домус банк" обнаружились в заведениях Кобрина и Радаева. Исполнительные продюсеры этих контор - фактически доверенные лица банка и в настоящее время полные хозяева этих дел.
- А как у других? - быстро спросил Смирнов. - Емцов, Нигматуллин, Яркин, Бакк?
- Там сложнее, - признался Борис Евсеевич, глядя, как Лидия Сергеевна перегружает с подноса на журнальный стол завлекательные бутылки, чистые стаканы и закуски. - Столь откровенных выходов на "ДД" нет, как нет и определенных претендентов на освободившиеся престолы.
- В случаях Радаева и Кобрина связи выходили в "ДД" на кого конкретно? - задал вопрос Спиридонов. Ожидая ответа, он подошел к столику, не спросясь, налил себе виски и бросил в стакан пару ледышек.
- Алик! - осудил его Казарян.
- Это я от нервозности, - объяснил свое самоуправство Алик. - Итак, Борис Евсеевич.
- Все связи осуществлялись через так нелепо погибшую вчера Галину Васильевну Прахову, и на ней, по сути дела, замыкались.
- Обрадовали, весьма обрадовали, - выпив, уныло поиронизировал Спиридонов.
- А ты чего ждал? - рассердился Казарян. - Все было понятно уже вчера, когда я вечером позвонил нашему трогательному другу Юрию Егоровичу. Уже не нашкодивший кот, а оскорбленная невинность. Опять ушел от нас этот из говна слепленный колобок!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43