А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


- Кто тебя так... уделал? - участливо спросила
медсестра, прикладывая ему к глазу свинцовую примочку.
- Не знаю... Не помню... Упал, кажется, - ответил Влад,
искренне недоумевая, что же с ним произошло.
- Все-то вы падаете! Искалечите когда-нибудь друг дружку,
- сокрушенно покачала сестра головой. - Ладно уж, иди к
завучу разбираться. Сам-то дойдешь?
Завучу и родителям Влад, конечно, ничего не рассказал, и
за это компания Феликса его простила. Но сам он в очередной раз
ощутил свое ничтожество...
* * *
- Стоп, стоп, стоп! - запротестовал Весельчак. - Мы так
не договаривались. Пусть хилый, пусть дебильный, но
"ничтожество" - это ты, брат, через край хватил!
- А ты как считаешь, наш Рейджер должен быть на Земле
"самым, самым, самым"? - невозмутимо спросил его Валидатор.
- Ясный корень!
- Вот и я так полагаю. И если он не может стать самым
великим из людей, пусть тогда будет самым ничтожным. По крайней
мере, этим он будет качественно отличаться от прошлых четырех
воплощений.
- Но почему мы не можем сделать его самым великим?
- Боюсь, что не получится, - покачал головой Валидатор.
- А ты попробуй.
- И не собираюсь.
- Это почему? - Весельчак вскинул в удивлении
виртуальные брови.
- Считаю бессмысленным. Если хочешь, пробуй сам. Но не
думаю, что твоя попытка увенчается успехом.
Весельчак призадумался: он боялся в случае неудачи
выглядеть дураком в глазах Валидатора.
- А пусть клоуны мастерство покажут, чего они
бездельничают у нас?! - нашелся он. - Грамоте обучены, вот
пусть и пишут!
6. Никогда не мечтайте!
(от клоунов)
Когда Влад закончил школу со средним баллом три целых ноль
десятых и получил в напутствие от классного руководителя
загадочную фразу "Такую серость ничто не затмит", он с
облегчением окончательно осознал свою полную никчемность и ни
на что непригодность, и... стал вполне счастлив. Все несчастья
и беды людей - от того, что они не получают от жизни заветного
плода, к достижению которого стремятся. Человек мечтает быть
великим писателем, а ему говорят: "Тоже мне, Достоевский! Да ты
аллюзию от поллюции отличить не можешь!" Конечно, такому
человеку обидно будет. Или другой человек спит и видит, как он
установит рекорд страны по прыжкам с шестом, а накануне
соревнований на него наезжает пьяный велосипедист -
несбывшийся рекордсмен падает и разбивает коленную чашечку об
крышку канализационного люка. Неизвестно, установил бы он
рекорд, но можно со стопроцентной уверенностью сказать, что вся
его дальнейшая жизнь будет отравлена горьким зельем обиды на
пьяниц, на велосипедистов, на судьбу и на Бога, а закончит он,
вполне возможно, тем, что сам сопьется и будет под градусом
развлекаться "велосипедными прогулками", выискивая в темных
аллеях, на кого бы побольнее наехать. Напротив, человек,
который ни к чему не стремится, надежно застрахован от
жизненных разочарований.
Во всем мире найдется очень мало людей, которые ни о чем
не мечтают и ни к чему не стремятся, и именно поэтому так редко
встретишь счастливого человека. Влад стал одним из избранных,
которым дано было познать секрет блаженства: ничего не
требовать от жизни. Все знают магическую фразу "блаженны нищие
духом", но в силу своей простоты она столь глубоко зашифрована,
что лишь немногим теологам удалось найти ключ к ее разгадке. А
те, кто ее разгадал, не захотели делиться сокровенным смыслом с
остальными, потому что это бы противоречило избранности
счастливых и могло бы нарушить счастье избранных. Гораздо
мудрее объявить, что "нищие духом" - это люди с разжиженным
мозгом, дебилы, идиоты и кретины, говоря языком медицины. И уж
никакому нормальному человеку не придет в голову, что
"несчастный" кретин, глядя на "психически здоровых людей",
радуется, что он не один из них. Если нормальный человек и
заметит блуждающую на губах кретина улыбку, он скажет только:
"Идиот какой-то!" - чем еще больше развеселит жизнерадостного
счастливца.
Да, Влад был вполне счастлив, не прикладывая к этому
никаких усилий. Он был счастлив только тем, что он живет, в
отличие от тех, кого уже закопали в землю или замуровали в
вазочке в стену, предварительно подвергнув сожжению,
благозвучно прозванному "кремацией". Одного этого факта
существования было бы достаточно для счастья, но жизнь
оказалась к нему необычайно добра: утром она дарила ему
чарующие переливы птичьих трелей за окном, ласковый луч
пробивающегося сквозь тюлевые занавески солнца и освежающую
прелесть холодной воды из-под крана. Днем, работая на рытье
траншеи под телефонный кабель, он вкушал мышечную радость
неизнурительного физического труда и наслаждался холодящим
первобытным запахом сырой глины, а вечером по его жилам
разливалась живительная благодать чудесного виноградного
напитка с загадочными кабаллистическими знаками "777" на
этикетке, когда он со своими достойными коллегами распивал в
перелеске у железнодорожного полотна пряно-ароматный портвейн
под вареную колбаску и философские разговоры.
Докладчиком в интеллектуальных беседах обычно выступал
Леня-Лысый, потерявший шевелюру "в горниле атомного реактора",
как он сам выражался. Поначалу он не рассказывал о своей
прежней работе, намекая только, что она имела отношение к
"мирному атому", но когда его стали в шутку называть "секретным
физиком", признался, что "ходил матросом" на атомном ледоколе
"О.Ю. Шмидт". Философов и всех прочих ученых он недолюбливал,
считая, что они "погрязли в интегралах". Речи его были мудреные
и понять из них можно было не очень много:
- Вот мы тут пьем, так, сидим на насыпи, все путем, да, а
ни хрена не знаем, какие процессы в нас происходят, потому что
нам неведомо, кто, в натуре, стоит за нами. Вот ты вчера
"бэ-эфа" хватанул, и все пучком, а сегодня тебя со слабого
портвешка воротит, а почему? Где разгадка? Кто скажет? Никто не
скажет. А я скажу: потому что у каждого второе "я" есть, даже
не второе, а первое, это верняк. И хер кто знает, чего это
первое-второе "я" в текущий момент себе в глотку заливает.
Может, оно дорогой коньяк сосет, расслабляется, а ты со своим
портвейном лезешь, букет, падла, рушишь. Ясно дело, пошлет оно
тебя на три печатных знака, или все пять даже. А если ты...
На самом кульминационном месте речь Лени-Лысого неминуемо
прерывалась грохотом проносящейся мимо электрички, но это его
не смущало, и он как ни в чем не бывало продолжал свой рассказ,
а Влад, наблюдая, как он многозначительно открывает немой рот с
прилипшими к иссохшим губам табачными крошками, хватался в
приступе смеха за живот и, провожая взглядом безучастную
электричку, орал что есть мочи: "Бля-я-я-я-а-а-а-а!!!"
- ...Или вот там, во, гляди, - Леня, успев таинственным
образом переключиться на другую тему, указывал на темнеющее
небо кривым перстом с загнутым внутрь ногтем, - во - Дева, та
еще проблядушка, а задарма себя показывает...
- Да где? - щурились мужики, рассматривая вечереющее
небо, подкрашенное с западной стороны горячечным румянцем. -
Нет там ни хуя!
- А вон, в семидесяти градусах по азимуту от полярной
звезды, - Леня нежно брал товарища за загривок и поворачивал
его голову в нужную сторону.
- Чо ты гонишь?! Какая звезда? Это самолет летит, -
беззлобно возражал товарищ.
- Не летит, а на месте стоит, значит, звезда или спутник
на геостационарной орбите, - терпеливо разъяснял Леня-Лысый.
- В штанах у тебя спутник, - подзадоривали его мужики.
- Замажем на червонец? - не выдерживал Леня. - Студент,
разбей!
Студентом называли Влада - наверное, за его тщедушное
телосложение. Роста он был под метр восемьдесят, но худой, как
Останкинская телебашня (по выражению его матери).
- Сначала "бабки" покажи, а потом замажем, - отвечали
Лене.
- Не доверяешь, гнида? - удивлялся он, словно ему в
первый раз выказывали недоверие.
- Сам ты гнида!
Далее следовал ленивый обмен пинками и ударами в глаз или
в челюсть. Дерущихся быстро разнимали и заставляли пить
"мировую", и около девяти часов вечера, как по расписанию, все
расходились, чтобы успеть домой к 9:35, когда по телевизору
после информационной программы "Время" начинался художественный
фильм.
Влад "на автопилоте" перебирал слегка заплетающимися
ногами, и сердце его радовалось за подарившую теплый вечер
природу и за мудрых добродушных людей, знающих ответ на все ее
загадки. На середине пути его начинало мутить - тогда он, не
меняя выражения лица, хватался за тонкие ветви сирени, или еще
какого-нибудь придорожного куста, наскоро проблевывался,
вытирал об траву ботинки и продолжал свой путь. Главное при
этом было именно не менять выражения лица, иначе, если хоть на
мгновение ото лба к подбородку пробегала стягивающая кожу
брезгливая гримаса, настроение могло запросто испортиться, и
когда после по "телеку" не было подходящей веселой киношки,
типа "Соломенной шляпки" или "Льва Гурыча Синичкина", на душе
становилось слегка муторно.
* * *
Счастье Влада закончилось именно в тот день, когда он,
лежа на свежеразрытой куче с сигаретой "Пегас" в зубах,
рассматривал через осколок зеленого бутылочного стекла
солнечные острова в разрывах листьев вековой липы и предавался
мечтам о том, что такая его приятная жизнь будет продолжаться
если и не вечно, то до старости. Неподалеку послышались крики,
и он увидел, что трое из их бригады-"пятерки" странно жмутся
друг к другу на краю траншеи, заглядывая вниз. Среди них не
хватало Лени-Лысого: они как раз в недоумении разглядывали его
лежащим на сыром глинистом ложе с выпукло-стеклянными глазами и
вставшими проволочными пучками редкими белыми волосинами. Со
дна траншеи поднимался сладковатый сизый дымок...
Впоследствии выяснилось, что Леня случайно наткнулся на
кабель военной связи и непонятно зачем методически-упорно
разрубил его киркой, пока остальные неспеша перекуривали. (Как
впоследствии случайно стало известно Владу, этим делом
занимался даже следователь военной контрразведки, подозревая
диверсию, и пришел к официальному заключению, что "страдающий
хроническим алкоголизмом Л. Семенов покончил жизнь
самоубийством в состоянии водочной интоксикации третьей
степени").
После этого трагического случая Влад перестал ходить на
работу - ему стало страшно опускаться в траншею, и в каждом
торчащем из земли корне он видел оголенный обрубок
высоковольтного кабеля. Теперь он целыми днями просиживал на
балконе за чтением легкой мукулатурной литературы, типа
"Королевы Марго", а по вечерам перебирался в уютное кресло
перед телевизором и смотрел все передачи подряд, от "Наш сад",
с которой начиналась вечерняя программа, до "Камера смотрит в
мир", которой она заканчивалась. В телевидении Владу особенно
нравилось то, что в нем не было и не могло быть смерти, а если
артисты и умирали, то не по-настоящему. Ему даже доставляло
удовольствие смотреть, как в каком-нибудь фильме про войну
умирает изрешеченный пулями герой, и знать при этом, что он
видит не САМУ смерть, а ее театрализованное представление. А
когда до него дошло, что смерть - это единственный акт,
который актеры не могут сыграть по-настоящему, потому что
никогда не испытывали ее на себе, ему стало просто до колик
смешно, и родители за него не на шутку перепугались.
- Займись делом! - сторого сказала мать. - Иди мусор на
помойку выброси.
Родители Влада свято верили в целебную силу трудотерапии,
и при каждой странной выходке сына давали ему задание по
хозяйству. Он взял пластмассовое ведро и, как был в фетровых
тапочках, вышел во двор. По странной причуде архитектора
помойка находилась строго посреди двора: между двух домов из
земли вырастала бетонная стена с притулившимися к ней железными
баками. По теплому вечернему воздуху, в котором
причудливо-таинственно смешивались ароматы борща и сирени,
из-за стены выплывали тягучие гитарные аккорды: "пичально чайки
за кармой кри-ича-ат - сюда пришли маи друзья-я..." Влад
обогнул стену, чтобы посмотреть, кто поет, и увидел на
поваленном дереве за помойкой целую компанию: тощего
длинноволосого парня с гитарой, Феликса, Джека и Стеллу... Он
давно ее уже не видел, их пути не пересекались месяца два или
больше, хотя они и жили в соседних домах, и только теперь, в
эту неподходящую минуту, Влад понял, что стал постепенно
забывать свою любовь... Ему стало стыдно за себя - на глаза
неожиданно навернулись слезы.
- Эй, Квазимода, чего рожи корчишь? - жизнерадостно
закричал Джек.
Все захохотали... Нет, не все: Стелла не засмеялась, а
лишь печально улыбнулась. "Да, да! - пронеслось в голове у
Влада. - Она меня понимает, как никто другой!"
- Какой он тебе Квазимода?! - удивился Феликс. - Это он
в школе был Квазимода, а теперь он князь. Князь Мышкин.
- Я не Мышкин, - серьезно ответил Влад, не спуская глаз
с прекрасного лица Стеллы.
- А кто? - высоко поднял брови патлатый гитарист, далеко
вытягивая шею. Он оборвал песню, положив ладонь на струны.
Все в экзальтированном любопытстве уставились на Влада,
даже Стелле стало интересно.
- Я Раскольников! - неожиданно для себя заявил Влад и
наотмашь долбанул парня пластмассовым ведром по голове - тот
вовремя подставил руку, ведро с глухим звуком отскочило и
попало в лицо Феликсу.
- Замочу гада! - заорал тот, вскакивая.
Влад не успел ничего подумать, как увидел, что он уже
бежит, бросив ведро... Это было престранное ощущение: бежал не
он сам, а его ноги - сознание при этом топталось на месте в
остановившемся времени, будто это не Влад бежал, а навстречу
ему неслись кусты и деревья, детские качели, песочницы, редкие
прохожие и низкорослые гаражи... Перед глазами мелькали
картинки, а сзади кто-то тяжело дышал в затылок, и Владу
хотелось оглянуться, но он боялся, что этим "кто-то" окажется
Смерть... В его разгоряченную голову вдруг впрыгнула когтистая
мысль: смерть всегда идет по пятам за человеком, но пока он
молод - может убежать от нее, а постареет - нет сил для бега,
оглянется на прошлое - и увидит бледную женщину с кривым
ножом... Да и молодому стоит спотыкнуться...
Бежать уже не было сил - Влад заскочил в подъезд
ближайшего дома и, крепко придерживая массивную ручку, выглянул
в мутно-застекленное дверное окошко: в свете фонарей никого не
было. Ему стало смешно: за ним никто и не гнался, быть может...
Надо же было так обосраться! Он вышел наружу и огляделся -
обнаружилось, что он пробежал всего четыре уличных блока. А
казалось... "Казалось все пять!" - рассмеялся он про себя. Все
было не так плохо. Он был жив, а значит, жизнь все еще любила
его, и он должен отвечать ей взаимностью. "Я люблю-ю тебя
жи-изнь..." - запел он вполголоса, направляясь домой.
Все будет хорошо: он еще успеет посмотреть передачу
"Камера смотрит в мир", где расскажут про западногерманских
учителей, попавших под неумолимый жернов "беруст форботтен",
съест бутерброд с докторской колбасой, запьет кефиром и
отправится набоковую. Намурлыкивая себе под нос жизнелюбивую
песню, Влад дошел до своего двора... А вот и ведро! Оно стояло
на детской площадке, на карусели-вертушке. Влад с радостью
подхватил его - в нем что-то плескалось. Он подтащил ведро под
свет фонаря и заглянул в него - в нос ему ударил теплый
терпкий запах: оно было до половины заполнено пенистой мочой. К
горлу подступил тошнотный ком, а в голову ударила кровь: он со
стыдом представил себе, как такие же, как и он, парни, встав в
круг, мочились в ведро на глазах у божественной Стеллы.
Влад поставил ведро в кусты и решительно направился домой,
подальше от этого гнусного места, - но с каждым шагом он все
больше замедлялся, а ноги все больше слабели, становясь
пластелиновыми... В это наваждение трудно было поверить: со
стороны его подъезда доносились те же голоса, что и из-за
помойки, только песня теперь была другая: "Сижу на нарах - хуй
дрочу, картошку чистить не хочу..." Это была засада, но... Это
была странная засада. Влад бы испугался, но не удивился, если
бы на него напрыгнули из кустов, но так... Поджидать у подъезда
с песнями?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15