А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


«Девушка скоро вышла замуж, причем надо же — за друга молодого человека. Сам он тоже женился, только жена рано умерла. В конце концов он решил: мужчине нужно нечто большее для счастья, чем любовь женщин. Можно любить работу, борьбу, успех, да мало ли что еще. И он научился вновь и вновь начинать с начала, в двадцать, в тридцать и в сорок тоже, все можно начать с начала, Хильда, так остаются молодыми».
«Он хоть изредка вспоминал о ней?»
«Научился вскоре проходить мимо, кивнув или махнув издалека рукой, небрежно, ни о чем не вспоминая и ничего не чувствуя».
Он рассказывал все это как где-то услышанное, рассказывал с улыбкой и легкой иронией: боже мой, до чего банальная история! Друскат даже продемонстрировал ей, как тот мужчина махал рукой через улицу: привет! И вдруг спросил:
«С тобой было так же?»
Она испугалась, не желая, чтобы все стало серьезно, чтобы он узнал о ней слишком много, и вдруг услышала свой голос: «Да».
«С глаз долой — из сердца вон. — Он улыбнулся без тени насмешки. — Но я никогда не терял тебя из виду, и сегодня во время танца... странно... ты вдруг снова ожила в моем сердце, в крови и бог знает где еще. Это ровным счетом ничего не значит, совсем ничего, Хильда, но правда, я так и не смог до конца забыть тебя. Ты мне все еще чуточку нравишься».
Он схватил ее шершавые натруженные руки и поцеловал их голубоватые жилки. Признание Даниэля растрогало Хильду. «Один живет, наверное, тоскует по женщине,— думала она, — но лучше пусть никогда не узнает, о чем я вспоминала, танцуя в его объятиях. У меня сыну пятнадцать лет... кто-то ведь должен в такой ситуации остаться благоразумным...» Позднее она не могла понять, как получилось, что она склонилась к нему, взяла его лицо в ладони и запечатлела на губах легкий, чистый поцелуй.
В коридоре у степы, прикрыв глаза и скрестив на груди руки, стоял Макс.
«Что ты здесь делаешь?»
«Жду».
«Уже готово», — сказала опа, проходя мимо него с подносом.
Даниэль вышел следом.
«Быстро вы», — сказал Макс.
В этот момент она ничего не заподозрила.
Комната была пуста.
«Где же гости?»
«Я их выгнал».
Она поставила поднос на стол, хотела было спросить, как же так и почему, но, обернувшись, увидела, что Макс наступает на Даниэля, неуклюже, шаг за шагом, подняв кулаки для драки... все ближе и ближе к Даниэлю.
Тот не двинулся с места, только сказал, четко и раздельно, точно обращаясь к лунатику:
«Макс, я не стану драться с тобой».
Штефап вдруг словно обезумел, сорвал с гвоздя коврик и со всего размаха ударил им Даниэля по уху — потом еще и еще раз. Даниэль не защищался, только вытянул руки и попятился, стараясь увернуться от безумца и добраться до двери. Макс запер дверь и рванул со стола скатерть вместе с посудой. Сообразив, что противник трезвее, ловчее и на драку не пойдет, он схватил стул, занес его на головой и швырнул в Даниэля. Тот пригнулся — стул угодил в стену и разлетелся на куски. И все это молча. Позднее Хильда вспоминала, что следила за этой призрачной сценой как за чем-то нереальным, словно в
кино — фильм без звука, в замедленном темпе... Она стояла в оцепенении, потом с криком бросилась навстречу разбушевавшемуся мужу.
Макс наотмашь ударил ее по лицу.Только тогда Даниэль пустил в ход кулаки.Секунду Макс еще держался на ногах, глядя на них удивленными детскими глазами, потом, как подрубленное дерево, рухнул на пол и затих. Наконец он с усилием приподнялся на локтях: сплюнул на ковер кровь и, задыхаясь, произнес:
«Я ничего тебе не отдам, слышишь? Ничего, что я себе создал, ничего, что мне принадлежит».
А потом произнес ту страшную фразу:
«Я могу тебя уничтожить».
Даниэль сходил за дочерью, они, не попрощавшись, ушли. Хильда тоже не проронила ни слова. Господи, что ей было сказать?
А немного погодя Макс безудержно, по-детски плакал, и, как ребенку, ему нужно было утешение и прощение, он впервые сдался на ее милость. Может, теперь станет лучше понимать других.
Однако события той ночи, по-видимому, задели его пе так глубоко, как она надеялась. Или гораздо глубже? То ли со стыда, то ли не сумел превозмочь унижение - так или иначе, но объясниться с Даниэлем он пе решился.
Зато Друскат очень скоро напомнил о себе.
Публично — па окружном партактиве, больше тысячи человек в зале — он резко обрушился на Штефановы методы, по рассказам, даже шутки насчет этого отпускал. Громовой хохот и бурные рукоплескания. Макс же, выйдя на трибуну, совершенно растерялся и успеха не имел. Как говорится, ни один человек в зале ради него и пальцем не шевельнул.
А потом статьи в газетах — одна за другой: «Сколько можно жить за счет других?», «Вопросы товарищу Ште-фану», «Штефаны сидят еще во многих деревнях». Их доброе имя стало символом косности.
Но хуже всего, как ведут себя люди.
Недавно Хильда зашла в магазин, единственный в Хорбеке торговый центр и, как водится, средоточие сплетен. В деревне, должно быть, всегда так будет.
«Доброе утро».
Оживленный разговор мгновенно стих. Покупательницы и продавщица многозначительно переглянулись и, разумеется, заулыбались, но как-то странно — смущенно, что ли, — и сразу о погоде:
«Ну, как там на улице?»
Можно подумать, будто перед этим они толковали о погоде.
Наконец подошла ее очередь, она кое-что купила и потом, беззвучно шевельнув губами, выдохнула через прилавок:
«Шпе?»
Господи, малюсенькая привилегия, ведь до сих пор заведующая прямо навязывала ей по четыре пачки от каждой партии стирального порошка. Но сегодня эта особа вдруг прикинулась глухой, даже руку к уху приставила:
«Как вы сказали?»
Кто-то, кажется, хихикнул?
Хильда сердито прошептала:
«Шпе».
«Шпе по вторникам после обеда, фрау Штефан,— назидательным тоном сказала заведующая. — Раз в две недели. Придется уж вам зайти в общем порядке,—и завершила торговый акт традиционным: — Еще что-нибудь?»
Для Хильды это прозвучало как оскорбление.
Макса называли некоронованным царем Хорбека, а теперь, похоже, трон и впрямь пошатнулся. Героем дня был Даниэль Друскат, только на прошлой неделе в газете опять был его портрет.
И все же вчера его забрали. Почему?
8. Она потеряла ощущение времени: сколько просидела в кухне, сложив руки на коленях, сколько простояла у зеркала — «Господи, ну и вид у меня!» Как бы то ни было, ей это время показалось вечностью.
Хильда поднялась, открыла дверь и снова вошла в комнату. На душе у нее было, как в ту минуту, когда Макс ее выпроваживал: она чувствовала робость и страх. А Макс-перед ее уходом он был такой самоуверенный и спесивый, господи, ведь сердцееда перед девчонкой разыгрывал! — Макс сидел у стола, подперев голову руками, и серьезно смотрел на нее.
— Где девочка?
— Давно ушла.
— Куда?
— В Бебелов, к Розмари. Я разрешил ей взять твой велосипед. Ты ведь не против?
— Нет, конечно.
Потом она задала-таки свой вопрос, и ответ Макса должен был разрешить все: виноват он чем-нибудь перед Даниэлем или нет, и как ей с ним дальше жить, и сможет ли она вообще жить с ним. «Вся моя жизнь, — думала Хильда, — решается в эту минуту и зависит от ответа Макса». Она побледнела и зябко поежилась:
— А ты, Макс, что будешь делать ты?
Он задумчиво пожевал нижнюю губу и наконец проговорил:
— Лучше всего будет, если я приведу Гомоллу. — Он посмотрел на нее, нахмурился и стал прежним Максом, на которого она злилась и которого любила, потому что он неожиданно сказал: — Смотри, чтоб тебя кондрашка не хватила.
9. Аня катила на велосипеде по тропинке вдоль хор-бекского проселка. Вообще-то она благодарна этому Штефану, что одолжил велосипед и даже по пытался навязать опеку Хильды. Ей нянька не нужна. Зачем? Сколько она себя помнит, всегда принимала решения самостоятельно. А вот любая из женщин, которых приводил отец, так или иначе стремилась вмешаться в ее жизнь, а она терпеть не может излишней заботы и покровительственного отношения. И вообще: вкус у отца по части женщин — кошмар! Кроме Розмари. Та, между прочим, никогда не пыталась завоевать мужчину с помощью дочери, но есть в ней что-то — пожалуй, это можно назвать холодностью, во всяком случае, она навязывает отцу роль вечного воздыхателя. Чего она, собственно, ждет от мужчины? А отец почему-то к ней привязался. Романтическая история, а может, комплекс — он ведь стареет.
Надо сообщить Розмари, отец бы наверняка хотел, чтобы та все знала. Очень интересно, как поведет себя фрой-ляйн доктор. Эта женщина все принесла в жертву собственному честолюбию. А теперь? Друг в тюрьме — вот неприятность! А если что-нибудь политическое, подумать
страшно, или, чего доброго, какая-нибудь уголовная история — боже упаси. Теперь выяснится, любят они друг друга или нет.
Почему забрали отца?Штефан вилял, рассказал он немного. Но Хильда разволновалась. Отчего Штефан ее выпроводил? Ах, отец, что ты сейчас делаешь, где ты, как тебе помочь? Я прямо как больная, мне вправду больно думать о тебе. Я уже не ребенок, но сделать ничего не могу... надо слезть с велосипеда, дорога перед глазами расплывается. Ой, только бы никто не увидел, нельзя же реветь посреди дороги.
Аня соскочила с велосипеда, прислонила его к дереву, энергично тряхнула головой, отбросила назад волосы и обозвала себя дурехой. Не глядя по сторонам, она пошмыгала носом, глубоко вздохнула и прошлась вокруг дерева, сцепив руки за спиной: раздумывала, как поступить.
До Бебелюва — там жила Розмари — двадцать километров, добрый час езды. Можно, правда, доехать до Ве-рапа и сость там па автобус. Только как же можно до такой степени проголодаться от столь несложных размышлений, прямо желудок болит, и чего у Хильды модничала: спасибо, не хочу!
Теперь она знала, что делать. Надо вернуться к Прай-бишам, у них можно поесть, и, кроме того, они больше любого в деревне знали о людях, и отец когда-то жил у них, и мать у них работала до самой свадьбы.
Апя подхватила велосипед, на ходу оттолкнулась, точно па самокате, и только собралась подняться в седло, как вдруг мимо вихрем промчался еще велосипедист — Юрген Штефан. Он так резко нажал на тормоз, что велосипед занесло, мальчишка соскочил на землю и загородил ей путь — пришлось остановиться. Юрген встретил ее широкой улыбкой.
Ане было не до смеха. Она расстроилась:
— Ты почему не в школе?
— Хочу тебе помочь.
Она смахнула со лба волосы.
— Не нужно, — и собралась уехать. Он крепко держал ее велосипед за руль:
— Что-нибудь узнала?
Она покачала головой, убрала его руку с руля и поехала прочь. Секунду помедлив, мальчик последовал за ней и скоро догнал.
— Ты мне действительно не нужен.
Юрген упрямо ехал рядом и улыбался, потом выпустил руль, положил руки на бедра, показывал разные трюки, стараясь развеселить девочку. Ане вдруг почудилось, что она лет па десять старше Юргена.
— Никто мне ничего не рассказывает. А при тебе и подавно не расскажут, — сказала она почти умоляюще. — Пойми ты наконец.
—Ты по-прежнему считаешь, что мои родители замешаны в этом?
— Не знаю. Поезжай обратно, Юрген!
Это прозвучало почти как приказ. Мальчуган вроде наконец подчинился, отстал и, опершись на руль, проводил девочку взглядом. Она направилась в сторону трактира Анны Прайбиш.
Входная дверь трактира заперта. В окне вывеска: «Открыто с 14 до 22 часов».
Аня постучала с черного хода.
— Ты что, читать не умеешь, — крикнул хриплый голос. — Открываем в два.
— Это я, Анна.
— Кто «я»?
— Аня.
Дверь тут же распахнулась.
— Заходи, дочка, — сказала Анна Прайбиш.
Она провела Аню вверх по каменным ступенькам в сумрачную, выложенную плиткой переднюю, отворила дверь гостиной, где всегда попахивало прелью и кошками. Более диковинной комнаты Ане видеть не приходилось: диван и стулья эпохи бидермейер, обивка уже слегка потертая, потому их, наверно, и прикрыли шерстяными клетчатыми чехлами; огромный, во всю стену, буфет в так называемом старонемецком стиле; в простенке между окон на шатком табурете — телевизор самой последней модели, а на комоде — выцветшие фотографии в чугунных рамках: родители, жених в уланском мундире, сын — смеющееся лицо под фуражкой летчика. А то, что над диваном висел Бисмарк, пожалуй, говорило больше о прижимистости, чем об убеждениях: Анна Прайбиш неохотно выбрасывала вещи. Историю смены портретов Аня прекрасно знала.
В кресле отдыхал после ночной вылазки огромный котище. Когда Аня вошла, он недовольно поднял толстую морду, зевнул и коварно зажмурился. Анна Прайбиш шлепком согнала его, встряхнула подушку и перевернула ее другой стороной, прежде чем предложить гостье почетное место.
— У тебя не найдется чего-нибудь поесть? — спросила Аня.
Старуха взяла с комода серебряный колокольчик, подошла к двери и резко позвонила.
— На это она скорей всего откликается, — ехидно улыбнулась Анна Прайбиш и позвала: — Ида, где ты там? Аня пришла. Кофе, конечно, и завтрак. Принеси колбасу из коптильни и побыстрее, милая, если можно.
Потом она расположилась на диване, расправила юбки и сказала:
— Стало быть, забрали его?
— Ты уже знаешь?
— Земля слухом полнится. Надо же, именно его, че-ловека, который за социализм даст себя на куски разорвать... чего он только не вынес — и насмешки, и издевательства, и неприязнь, и презрение... Что ж, если хочешь знать, не всегда было, как сейчас. Раньше я частенько твердила: Даниэль, зачем открыто объявляешь себя коммунистом, ведь в деревне живем, тут все друг друга знают и все не шибко «за», не пересолил бы ты, а?
А он всякий раз говорил: Анна, тебе не понять, я выступаю за такое дело... оно требует от человека полной отдачи, и твое «не пересоли» никак тут не подходит и так далее — все в том же духе. Меры он не знал, вот его и недолюбливали.
— За это не сажают. — Аня машинально выдернула нитку из обивки.
— Это еще что?! — Старуха шлепнула ее по пальцам, девочка хихикнула.
— Господи, — сказала старуха, — небось махинациями занимался, все они жульничают, кто по мелочам, а кто по большому. Деловая женщина вроде меня себе такого не позволит... у них это называется «идти на риск», уж я-то знаю, и Штефан дождется, сцапает его прокурор.
— Я была у Штефана.
Старуху это, видно, не слишком интересовало, она молчала.
— Он что-то знает об отце, — осторожно продолжала Аня, — возможно, из прежних времен.
Она вдруг вспомнила, что Макс Штефан с угрозой орал в ту ночь после праздника, даже в передней было слышно. Старуха нахмурилась и посмотрела на девочку, как бы говоря: ну, будет сказки-то рассказывать.
— Я слышала, как Макс кричал: «Я могу тебя уничтожить!» — сказала Аня.
Анна Прайбиш развязала узел на черном платке, наверно хотела потуже затянуть его. Когда же Аня упомянула о Штефановой угрозе, Анна вдруг вся сникла и закрыла платком лицо:
— Святый боже!
— Что с тобой, Анна?
Девочке стало страшно, но старуха только кивала закутанной в черное головой и молчала. Аня вскочила и хотела было позвать на помощь фройляйн Иду, но Анна жестом остановила ее, потом поправила платок, разгладила его обеими руками и снова завязала.
— Анна, тебе что-то известно? — боязливо спросила девочка.
— Старые дела, дурные дела.
Аня остановилась перед старухой, наклонилась к ней, схватила ее за плечи и заглянула в лицо.
— Расскажи, что ты внаешь? — настойчиво потребовала она.
— Ты что это выдумала? — вскричала старуха, отталкивая девочку, и одернула вязаную фуфайку. — Что за манеры? Изволь сесть, как полагается, и не приставай ко мне, а то ничего не скажу. — Она помолчала, потом сказала: — Да откуда и знать о другом-то человеке...
— Ну расскажи, — просила девочка. — Анна, расскажи все, что знаешь об отце.
На минуту Анна потеряла самообладание. Ее охватил ужас, и это злило старую женщину, сейчас ей, верно, хотелось выиграть хоть чуточку времени, и она твердо решила не рассказывать лишнего.
— Раньше, — начала она, тщательно расправляя юбки, — раньше все было совсем иначе. Поместьями владели аристократы или богатые банкиры, в Мекленбурге многие имения принадлежали графу фон Хан — девяносто девять, сказывают, а было бы сто, графу пришлось бы выставлять кайзеру полк солдат... Не знаю, может, оно и так. Во всяком случае, деточка, у графа фон Хан вправду было девяносто девять имений, а графиня была особа взбалмошная,
выпивала и на лошади сидела, как мужик. Было это во времена моей молодости, когда великий герцог фон Мекленбург-Штрелиц велел построить мост. Построили и соб- рались открыть по нему движение... Господи, какое там движение в ту пору! Натянули ленточку, собралась местная штрелицкая знать — фраки, цилиндры, дамы в воздушном тюле, оркестр ветеранов войны исполнил «Стражу на Рейне», вдруг откуда ни возьмись—на шестерике графиня фон Хан, ленты на шляпе развеваются, и прямо к мосту мчится. Представляешь: пыль столбом, цокот копыт, испуганные крики, в последнюю минуту все же один кавалер бросается к экипажу:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40