А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Отчего, светлейшая госпожа, несправедливость у нас такая? Одних топчут, а других возвышают и к себе приближают непомерно?
— О боже! Вы слово в слово повторили все, что слышала я от примаса Лаского, который недавно вел речь о несправедливости.
— Лаский? Этот враг магнатов, всех вместе взятых и каждого из нас в отдельности? Он говорил о несправедливости? — Кмита не мог скрыть удивления.
-Да.
— И вы, ваше величество, слушали его жалобы? — допытывался Кмита.
— А почему бы и нет? Ведь он не ради себя старался, а говорил о благе отечества, о справедливости. Говорил, что у вас, то есть у нас, сила предшествует праву.
— Не ради себя старался... — пробормотал Кмита. — Вижу, что вы, наияснейшая госпожа, сделали сравнение... не в мою пользу...
— Нет! Нет! — прервала она его, не дав окончить. — Я не хотела вас обидеть. Вернемся к делу. Стало быть, вы хотите, пан маршал, чтобы Тарновскому не досталось войницкое каштелянство?
— Не заслужил он этого, - кивнул Кмита. — Да и то сказать, зачем усиливать в сенате сторонников габсбургской династии?
— А вы всегда придерживаетесь других позиций, нежели Тарновский?
— Всегда. Готов выполнять приказы вашего королевского величества.
— Занятно. Занятно. Что же... Попробую быть вашей заступницей перед королем. Быть может...
— Уверяю вас, - подтвердил он живо, - с вашим мнением его величество король теперь считается.
Бона закусила губу.
— Считается?.. Воистину вы не таите своих мыслей, пан маршал.
— Я рад, что мог искренне высказать вам все то, что у меня на сердце. И что видел вас здоровой и пока еще в полном расцвете красоты вашей.
— Я не знала, что в вашем роду, пан Кмита, были еще и льстецы.
— Когда я впервые увидел вас, въезжающей в Краков, то понял сразу - для меня взошло солнце... — вымолвил он с пылом почтенный маршал! Не то сгорите в его огне.
Кмита встал и склонился низко над рукой королевы.
— А если и сгорю! Ну что же, живем один раз, ясновельможная пани.
Бона милостиво улыбнулась.
— Это правда. Живем только раз...
Как только он вышел, Бона тотчас же позвала стоявшую на страже Марину.
— Слыхала? Подай сюда зеркало. Сказал: "Пока еще в полном расцвете красоты". Что это значит? Стало быть, я меняюсь к худшему? Подурнела?
— Глядя на вас, никто не догадается, милостивая госпожа, о трудах и тяжести вашего положения. Но маршал должен был знать об этом...
Бона внимательно разглядывала свои глаза, губы.
— Ты заметила? Кмита смотрит на меня как на икону? — спросила она наконец.
— Да. Со дня приезда в замок.
— Он очень мил, но как политик чересчур неосторожен. Слишком откровенен.
— Должно быть, вельможи его не любят. Может, завидуют? Ведь в его богатом замке в Висниче всегда собирается шляхта. Шумят, гуляют.
Бона помолчала минутку, снова поднесла зеркало к глазам.
— Подай мне румяна, — приказала она, - и вели принести другое платье. Посветлей, понаряднее.
Этот разговор с маршалом, должно быть, дал ей пищу для размышлений, потому что на другой день она вызвала своего канцлера и стала расспрашивать его о придворных должностях, о королевских советниках. Он знал куда больше ее. Оказалось, все дворяне подчинялись надворному маршалу Кмите, знаменитому дипломату и славному полководцу. Выяснилось также, что в Висниче не только гуляла шляхта, там бывали поэты, артисты, даже сам маэстро Береччи. Кроме маршала, канцлер назвал еще и Миколая Томицкого, придворного конюшего, у которого на учете были все конюшни и под наблюдением все конюхи. Королевский стольник следил за тем, чтобы в королевской семье всего было вдоволь, высшими придворными чинами были еще кравчий и подчаший, а также придворный казначей, подскарбий Северин Бонер.
— Но меня интересуют не слуги, а советники, — нетерпеливо перебила королева.
— Я полагаю, что в их числе канцлер Шидловецкий и под-канцлер Томицкий. Они управляют королевской канцелярией и ее секретарями, как им заблагорассудится, а вместе с гетманами являются советниками короля во время мира и во время войны. Шидловецкий со дня вручения королевских даров не интересовался более ни вашим двором, милостивая государыня, ни мною, как вашим канцлером, ни нашим италийским подскарбием. Я мог бы предположить, что он не любит иностранцев. Слышал, однако...
— Говорите дальше, я слушаю.
— ...что он держит сторону Габсбургов. И это все, что я могу сообщить с полной определенностью, исключив сплетни...
— По-прежнему слишком мало, — заметила Бона, — но сейчас я занята своими женскими делами. К этому разговору мы вернемся позднее, после рождения королевича...
Теперь и в самом деле ее нельзя было встретить ни возле строящейся часовни, ни в садах, окружавших Вавель, охотнее всего она прогуливалась по галереям. Зато она деятельно занялась украшением правого крыла замка, его третьего этажа, предназначенного для нее и для ее камеристок. В опочивальне королевы развесили на стенах восточные ковры и фламандские гобелены, разложили ковры, привезенные из Бари. Остался только один небольшой гобелен, на котором были изображены букеты цветов.
Бона, держа в руках дорогую ткань, раздумывала, где бы ее повесить, но тут в опочивальню вошел король, а впереди него бежал шут.
— Беатриче, повесьте гобелен между окнами. Чуть выше... нет, чуть ниже. Как я рада, что вы, ваше величество, нашли при всех трудах ваших минуту и для меня. Не правда ли, этот гобелен украсит стену?
Ей пришлось ждать ответа.
— Мне не кажется, чтобы он был там к месту, — наконец произнес король.
— Там, конечно, там! Между окнами...
— Ну, если вы так хотите...
Она почувствовала, что он уступает ей неохотно, и неожиданно голос у нее стал нежным и мягким. Она подошла ближе, стала рядом с королем.
— Я? Санта Мадонна! Ведь я ничего не хочу. Напротив! Этот букет цветов должен был напомнить вам, наисветлейший господин, что я готова выполнять все ваши желания. Искать вашей похвалы, вашей поддержки.
Она снова ждала ответа супруга, но Станьчик, опередив монарха, подставил ей свое плечо.
— Милостивая королева, обопритесь лучше на меня. Она смотрела на дерзкого шута, не понимая его слов, но
король, не слишком довольный шуткой своего любимца, спросил:
— На тебя? Зачем же?
— Вы, светлейший государь, часто бываете в военных походах, вдали от Кракова, а на других рассчитывать трудно. Умных мало, а те, что поумнее, сами хотели бы править. Зато дураков и шутов у нас на Вавеле хватает. И они куда послушнее. Королеве легче будет на них опереться, на них да на меня, я ведь развлекаю, веселю.
— Ты чересчур дерзок! — осадил его король.
— Такова привилегия всех шутов, — ответил Станьчик и разразился смехом.
Бону привилегии эти весьма занимали, и первым человеком, который ввел ее в круг дворцовых интриг и влияний, был доверенный секретарь короля, кременецкий епископ Вавжинец Мендзылеский. Он помнил Станьчика придворным шутом еще при дворе предшественников Сигизмунда - Яна Ольбрахта и Александра, поговаривали, что Станьчик побывал на поле брани и сумел уцелеть даже в кровавой Буковин-ской битве, после которой и пошло в народе ехидное присловье: "При короле Ольбрахте пришел конец шляхте". Был ли когда-нибудь Станьчик на самом деле солдатом, этого Мендзылеский не знал, но прежде король брал шута на охоту, и никто не мог отрицать, что Станьчик лихой наездник. Теперь он постарел и реже сопровождал своего господина в его военных походах, но стал грозой вавельских придворных и вельмож. Его дар провидца, редкая меткость суждений, острый как бритва язык, граничащая с отвагой дерзость, несомненно, были чертами незаурядной натуры, мудреца, а не просто придворного увеселителя.
— А каков королевский карлик и определенная его величеством к моему двору карлица Дося? — спросила епископа Бона.
— Ну нет, — засмеялся Мендзылеский, - это людишки, скроенные по моде, которая господствует теперь на всех европейских дворах. Для услуг и развлечения Дося вашему величеству пригодится, но на ее остроумие не рассчитывайте.
— Но затесаться она может куда угодно, и никто ее не увидит, — заметила королева, скорее утверждая, нежели спрашивая.
Мендзылеский внимательно взглянул на нее, будто впервые увидел ее проницательные глаза, резко очерченный подбородок.
— Не хотите ли вы сказать, ваше величество, что намерены сделать из Доси свою доносчицу?
Бона отвернулась от него, и он заметил только, что белая ее шея и мочка уха чуть заметно порозовели. Помолчав немного, она отвечала:
— У меня не будет таких намерений, если вдруг окажется, что Польша не похожа на италийские герцогства, что у правителей здесь нет врагов-завистников, друзей-предателей и наемных убийц. Что здесь вместо кинжалов за поясом можно увидеть лишь мечи в ножнах. Впрочем, довольно о карликах. Что вы думаете, ваше преосвященство, о сыне Катажиныиз Тель-ниц? Я слышала, что ему скоро исполнится двадцать? И он все еще, не покидая родного гнезда, живет в Кракове, с матерью?
Епископ бросил на нее быстрый взгляд и тут же опустил глаза. И в свою очередь спросил ее, подбирая слова, словно бы после раздумья:
— А вы, ваше величество, хотели бы видеть его в каком-нибудь отдаленном приходе?
— Зачем же? — возразила она. — Краковский каноник, королевский сын, достоин и епископского сана. Я слышала от канцлера Алифио, что виленское епископство до сих пор не имеет своего пастыря.
Мендзылеский не скрывал удивления:
— Стало быть, наисветлейшая госпожа, вы уже слышали и о том, как дорожит его величество литовскими землями? Носит их в своем сердце?
— Я знаю, что государь был великим князем Литовским еще до того, как стал коронованным монархом всей Польши. А познакомившись с великим гетманом Острожским, слышала из его уст в Моравице, сколь важно сохранить узы, соединяющие эти народы.
— Острожский, доблестный полководец, герой Орши, разумеется, не мог не вспомнить об этом, приветствуя будущую королеву. А что касается Яна... — размышлял Мендзылеский, — я, как доверенное лицо примаса Лаского, мог бы повторить его преосвященству пожелание вашего величества.
— Ах нет, — возразила она, — это пока что еще только семена мысли, брошенные для ростков. Не буду скрывать, что тогда пани Катажина была бы вместе с сыном-епископом далеко от нас.
Мендзылеский нахмурил брови.
— Может быть, Катажина Косцелецкая чем-то оскорбила вас, светлейшая госпожа?
Он ожидал всего, но только не взрыва смеха.
— Меня? Запомните, ваша милость, мещанка из Морави-цы, даже выданная потом замуж за коронного подскарбия, не может оскорбить Бону Сфорцу, внучку неаполитанского короля и польскую монархиню. Но пан подскарбий уже более трех лет как в могиле, сыну самое время стать достойной опорой матери. Молчите... Я и так догадываюсь, что вы хотите напомнить мне о дочке Косцелецких — Беате. Обе принцессы любят ее, привыкли играть с нею. Вепе. Пусть остается тут. Не как заложница, это было бы смешно, а просто под моей опекой. Это красивая девочка и, признаюсь, нравится мне.
— Быть может, встречи с ней будут тяжелым воспоминанием для короля? - заметил епископ.
— Что с того? Я буду воспитывать ее вместе с королевскими дочками, выдам замуж так, чтобы не разлучать с матерью и братом. Кто знает, быть может, за сына князя Ост-рожского Илью, того самого, о котором с такой гордостью рассказывал мне великий литовский гетман?
Мендзылеский долго молчал, обдумывая ее слова, наконец промолвил:
— Вы загадываете слишком далеко, госпожа, не знаю, что бы я мог вам посоветовать. Но было бы хорошо, если бы Ян, получив епископство, стал верным стражем отцовских интересов в Литве, а Беата — доверенным лицом в столь любимой нашим господином Вильне. Об одном лишь я хотел спросить вас, ваше величество, если позволите: этот план предложил вашей милости канцлер Алифио, или же он был обдуман и выношен вами?
Она снова рассмеялась, на этот раз искренне.
— Только мною, - сказала она с победоносной ноткой в голосе. — Алифио будет после вас вторым человеком, который об этом узнает, а его величество король — третьим. Надеюсь, вы, ваше преосвященство, выразите свое согласие, на которое я очень рассчитываю.
Она встала, и Мендзылеский понял, что этими словами она решила закончить свою аудиенцию. Неужто эта женщина, столь непохожая на первую жену короля, хочет сделать его своим наперсником? Бона. Недаром она носила такое имя. Хорошая, канцлерская голова? А быть может, хороший ловкий игрок?

В башне у астролога господствовал полумрак, но шар, в который он вглядывался вот уже несколько минут, горел удивительно чистым блеском. Королева выступила вперед, отодвинув Марину, и не спускала глаз с предсказателя. Наконец он сказал:
— Родится под знаком Козерога. В январе...
— Это я знаю и без вас, — нетерпеливо прервала она. — Но верно ли, что это будет младенец мужского пола? Сын?
— Звезды говорят, что дитя будет окружено почестями и славой. Будет носить корону.
-Он?
— Я сказал — дитя, — отвечал маг.
— В Польше обычно королями выбирают мужчин. Стало быть, вы сказали — сын, — настаивала Бона.
— Светлейшая госпожа...
— ВатЫпо? Мальчик?
— ЭТОГО Я пока сказать не могу. Может, через неделю? В начале января?
— Значит, когда уже родится, да? — крикнула она в ярости. — Вепе. Пришлю к вам гонца, и тогда будете знать точно! Совершенно точно, что сын.
Она била кулаками по столу, в такт своим угрозам, и Марина в страхе отступила назад. Давно уже она не видела свою госпожу в такой ярости.
Теперь Бона стала осторожней, реже бывала в том крыле замка, где резвились королевские дочери, и, казалось, была занята лишь собой. И в эти дни неожиданно пришла весть о смерти главы династии Габсбургов императора Максимилиана.
— Ему минуло всего шестьдесят, а он уже распростился со своим титулом римского короля и императора. Что будет теперь, Алифио? - спрашивала она.
— Я полагаю, — отвечал канцлер, — что внук его Карл, который вот уже три года как правит в Испании, не захочет покинуть Мадрид. Главным претендентом на корону Габсбургов остается его брат Фердинанд Австрийский.
— Не терплю Фердинанда. Заносчивый, властолюбивый юнец.
— Но на пути его может встать муж более зрелый, лет на десять постарше, и уже прославившийся в боях за Милан — французский король Франциск, а может, и аглицкий — Генрих Восьмой.
Она улыбнулась его словам, как удачной шутке.
— Разве что первым прискачет на выборы, загнав насмерть подаренную мною кобылу. Нет, едва ли он, хотя я предпочла бы его или даже Франциска обоим родичам Максимилиана.
— Жива и полна сил матушка вашего королевского величества, принцесса Изабелла.
— Но она не вечная. Меня же Максимилиан просватал за Сигизмунда как раз для того, чтобы я была подальше от Италии и борьбы императора за италийские герцогства.
Алифио склонил голову.
— Светлейшая госпожа, вы судите мудро, но вредите своему здоровью, хлопоча о столь сложных материях. Электоров — семь, трудно предугадать, кому они захотят отдать свои голоса.
— Но вовсе нетрудно отправить во Франкфурт послов, которые могли бы повлиять на чешского электора. Племянник моего супруга не захочет голосовать иначе, нежели этого пожелает наш король.
— Поляки будут в свите чешского электора, но разве один голос может что-то решить в столь важном деле?
На этот раз она взвилась от негодования.
— Послы для того и существуют, чтобы собирать вокруг себя сторонников. Будь я сейчас поздоровее, я сама поговорила бы с теми, кого его величество, опекун малолетнего Людвика, определит посланниками во Франкфурт.
— Светлейшая госпожа сейчас должна заботиться только о себе, ни о ком и ни о чем больше.
Она выпятила губы. Хотя лицо у нее слегка отекло, стало массивным, рот по-прежнему оставался ярким и свежим.
— Мне кажется, что я успею набраться здоровья и сил, прежде чем его величество выберет и пошлет своих людей.
Одним из них оказался влоцлавский епископ, многолетний королевский секретарь Мацей Джевицкий, и именно его Бона пригласила в свои покои. Не пытаясь даже скрыть собственных планов, она спросила его сразу:
— Скажите, епископ, вы сторонник Габсбургов?
Он минуту раздумывал, глядя на ее отяжелевшую фигуру. Пощадить ее или сказать правду? Должно быть, решил выбрать второе, потому что сказал:
— Так мне по крайней мере казалось. Но если вы, ваше королевское величество, сумеете убедить меня, что я заблуждаюсь, я готов положить все снова на чаши весов.
Бона хлопнула в ладоши, и на пороге покоев тотчас же появилась верная Марина.
— Принесите свиток, который я привезла из Италии, — приказала она. — От наших вассалов в Бари я получила свадебный подарок - карту Европы. Дар поистине бесценный.
Карта была цветная и в самом деле необыкновенно эффектная, и, когда Марина разложила ее на столе, епископ с любопытством склонился над ней. Королева стала напротив, и ее тонкие, изящные пальцы медленно водили по линиям границ.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63