А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

И хотя ее доводы проистекали из непонимания моего состояния – будь я по-настоящему влюблен, с каким негодованием я отверг бы их! – они имели для меня определенный вес, потому что пылкость моя не имела ничего общего с любовью. А когда нет любви, не облагороженный доводами сердца ум остается холодным и неуязвимым. Так что мне было нетрудно убедить тетушку – искренность моих возражений придала им силу, – что я отнюдь не питаю серьезных намерений: мои притязания относительно миссис Риверс не идут дальше потребности в чем-то, похожем на дружбу. А так как сама леди Беллинджер никогда не находила вкуса в легком, ни к чему не обязывающем флирте, то это и подавно не пришло ей в голову, и уж, конечно, не мне было просвещать ее.
Обеспечив себе безопасность с этой стороны, я преисполнился решимости попытать счастья у прекрасной вдовы, которая, в свою очередь, также не оказала мне чести строить на мой счет серьезные планы, а смотрела на меня как на партнера по развлечениям. Это сознательное ограничение наших отношений рамками взаимного удовольствия устроило обоих.
Мое обучение подвигалось вперед семимильными шагами. И вот, после вялого сопротивления, какого требовали приличия и удовлетворенное самолюбие – какая женщина откажет себе в праве утверждать: "Я сопротивлялась"? – добился я наконец любовного свидания (впрочем "любовного" лишь по форме, а не по содержанию) – и где? – у нее в спальне. И уж конечно, не затем она назначала мне встречу в таком месте, чтобы продемонстрировать свою добродетель: для таких спектаклей спальня вряд ли может служить подходящей сценой.
Чтобы вообразить те восторги, в которые я окунулся, нужно представлять себе всю волшебную власть новизны, радость первого удовлетворения чувств в их наивысшем и, может быть, благороднейшем проявлении. Сыграло свою роль и тщеславие, прибавив к ожидаемым наслаждениям радость удовлетворенного любопытства, естественного в моем возрасте. Мысль о том, что своим успехом я обязан ее распущенности точно в такой же мере, как и моим личным достоинствам, ни разу не пришла мне в голову. Я был до того опьянен, что чуть не принял за настоящую любовь то чувственное влечение, которое питал ко всем женщинам мира – в лице миссис Риверс.
К счастью, для достижения цели мне не пришлось столкнуться с непреодолимыми препятствиями вроде тех, какие многие авторы, сидя в тишине своих кабинетов либо греясь у камина, любят нагромождать на пути влюбленных, вовсю напрягая фантазию и вызывая раздражение читателей – недаром те все чаще начинают читать книгу с последней страницы. Не было ни хитроумных дуэний, ни дьявольских интриг, ни непроходимых чащ, ни засад, ни алчущих крови соперников, ни блеска шпаг, в последний момент извлекаемых из ножен, ни прочих романтических помех на пути героев к счастью.
Наш план отличался замечательной простотой и был легок для исполнения. Окно туалетной комнаты в апартаментах миссис Риверс выходило на галерею, отделенную от той, куда выходила дверь моей спальни, лишь балюстрадой, через которую нетрудно было перепрыгнуть, а дальше оставалось только поднять раму и проскользнуть внутрь, под покровом темноты – лучше всего в полночь, любимое время привидений и любовников.
Задыхаясь от волнения в предвкушении ожидающего меня блаженства, одетый как жених, ровно в назначенное время я отправился на место нашей встречи. Окно, как и было условлено, оказалось не запертым на задвижку.
Очутившись на той стороне, я запер ставни и на цыпочках прокрался в спальню миссис Риверс, спотыкаясь во тьме, раздираемый противоречивыми чувствами – от влечения до страха. Она еще не легла и, слегка облокотившись на стол, ждала меня с книгой в руках. Увидев меня, она выронила книгу.
На ней было миленькое дезабилье, гораздо более соблазнительное, чем самое изысканное платье; в продуманной небрежности ее наряда, этой имитации простоты, угадывалось высокое искусство. На лице моей дамы вспыхнул румянец удивленного смущения, в то время как взгляд ее то искал, то уклонялся от моего взгляда, выражая ласковую застенчивость, с какою женщина как будто просит пощады перед тем, как сдаться на милость победителя.
Я бросился к ее ногам, не зная, что сказать.
Тем лучше: женщины склонны приписывать наше молчание скорее избытку, нежели недостатку чувств, и это льстит им ничуть не меньше, чем шквал комплиментов. В такие минуты отказ от красноречия только помогает нам одержать победу.
К счастью для меня, время и место нашего свидания исключали пышные речи и громкие протесты. Я был так робок, так не готов к невинным, девственным восторгам, что непременно от волнения наговорил бы кучу дерзостей. Мне было важно доказать силу моей страсти на деле, а не на словах. Как я ни старался это скрыть, однако миссис Риверс тотчас заподозрила, что имеет дело с новичком. Но это лишь расположило ее ко мне.
В хаосе чувств и мыслей наблюдательность изменила мне, и я не могу дать толковое описание ее внешности и обращения со мной в эти критические минуты. Не сомневаюсь, что и ей передалось мое смущение. Однако же природа – лучшая наставница: всецело доверьтесь ей, и вряд ли вы совершите уж совсем непростительные ошибки.
О женщинах часто говорят, что впечатления, полученные ими при первом свидании, самые яркие и живые, что они остаются в памяти на всю жизнь. Отсюда – их благодарная доброта и верность первому учителю. С мужчинами дело обстоит несколько иначе, Особенно если они молоды и неопытны. Их приобщение к миру чувственных наслаждений совершается в такой спешке и при такой сумятице чувств, что они просто не успевают по-настоящему насладиться осуществленными надеждами. Растерянные и ошеломленные, они, конечно же, испытывают наслаждение, но пребывают в состоянии, близком состоянию курильщика опиума, когда он не принадлежит самому себе, душа существует как бы отдельно от тела, и он приходит в себя лишь после того, как все уже позади, словно пробуждается от дурмана, не оставляющего в памяти никаких следов. Зрелость – вот настоящий возраст ясного сознания и подлинных наслаждений. Пылкая юность губит их ненасытностью, а бессильная старость забалтывает до отвращения.
Тем не менее этой ночью я был полностью посвящен в таинство. И, конечно же, никакая другая женщина так не подходила на роль моей наставницы: и в силу личных качеств, и благодаря немалому опыту. Никто, как она, не владел искусством флирта и не умел раздувать костер желания до размеров страсти.
Польщенная тем, что, как я дал ей понять, она первая собрала урожай моей созревшей мужественности, она не пожалела для меня ни единого знака благодарности. Все милые приемы предварительной игры, самые возбуждающие ласки и более жгучие объятия на подступах к кульминации, – все это, подсказываемое вдохновением, длилось до самого рассвета, пока мы вдруг не заметили, что ночь миновала и нам пора расставаться. Преисполненный благодарности, равно как и страсти, очень похожей на любовь, я нежнейшим образом простился с ней и, вернувшись к себе, забылся благодатным сном, как полководец, почивающий на лаврах после решающего боя.
Я проснулся довольно поздно и уже не во власти воспламененного воображения. Теперь я мог гораздо объективнее – и холоднее – вспоминать события минувшей ночи, хотя и не дошел до такой черной неблагодарности, чтобы сожалеть о подаренных мне радостях. Но краски их в значительной мере поблекли; я вспомнил, как прежде, обожаемую Лидию, лишь ненадолго принесенную в жертву сиюминутному наслаждению. Впрочем, мне не составило труда успокоить совесть тем соображением, что мои отношения с миссис Риверс не имели ничего общего с любовью и что в душе моей остался священный уголок, где по-прежнему курился чистейший фимиам пред алтарем памяти. При помощи такой удобной философии мне удалось вернуть некоторое самоуважение, и я уже не столь болезненно переживал упреки в свой адрес в минуты, когда погребенный под кучей хлама огонь любви вспыхивал с новой силой.
Волнения плоти неизбежно приводят нас к изощренной и гнусной казуистике, и, что еще хуже, разум слишком легко позволяет склонить себя на ее сторону, и мы падаем, как падает клиент, преданный адвокатом, либо принц, принявший смерть от руки телохранителя. А посему, чем искреннее, чем возвышеннее становилась моя любовь к Лидии, тем меньше я ощущал свою вину, не смешивая свое чувство к ней с примитивными животными инстинктами, лежавшими в основе моей связи с миссис Риверс, в которой я видел всего лишь женщину, "греховный сосуд", тогда как на Лидию смотрел как на высшее существо. Мне представлялось кощунством помыслить о ней как о творении из плоти и крови. Теперь, когда барьеры рухнули и Рубикон был перейден, сердце мое благодаря широте взглядов и четкому разделению открылось для всех женщин.
Справедливо замечено, что утоленное желание в большей степени способствует сохранению тайны, нежели когда человек только домогается предмета своей страсти. Моей осмотрительности и непревзойденному притворству миссис Риверс нетрудно было усыпить все подозрения. Контраст между ее поведением наедине со мной и на людях был слишком велик и подействовал на меня самым неблагоприятным образом, так как мне стало трудно различать, когда она искренна, а когда притворяется. Нужно отдать ей должное: миссис Риверс была мила, красива – казалось бы, чего еще желать неглупому молодому человеку? Но ее преувеличенная страсть, плохо вязавшаяся с доступностью, и то, что я нередко видел ее в халате и шлепанцах, не способствовало моему постоянству. Страсть выдохлась; с каждым днем я все с меньшим нетерпением ожидал наступления ночи. Очарования миссис Риверс было недостаточно, чтобы помочь мне избежать пресыщения и апатии, вечных спутников беспрерывного наслаждения, особенно если в нем не принимает участия сердце.
Благодаря особому чутью женщины быстро подмечают такую перемену, и бывает нелегко усмирить их гнев и усыпить бдительность. У них свои, весьма эффективные, методы проверки, и вряд ли стоит недооценивать их проницательность. При первых признаках тревоги и прежде, чем я сам успел это осознать, миссис Риверс, с грубоватой прямотой, свойственной сильному увлечению, уяснила для себя природу моих чувств и впоследствии облегчила мою задачу, избавив меня от угрызений совести тем, что начала докучать мне жалобами, сколь справедливыми, столь и недальновидными. Одна лишь настоящая любовь способна уцелеть после утоления страсти, в противном случае наступает пресыщение, ведущее к хандре, а вечные жалобы и увещевания менее способны воскресить угасшие чувства. В своей несправедливости я дошел до того, что начал ставить ей в вину попытки, вызванные если не любовью, то влечением, вернуться к тому, с чего мы начали. Расточаемые ею ласки стали для меня такой обузой, что я с возрастающей неохотой шел на свидание, заранее зная, что не услышу ничего, кроме обиженного лепета насчет верной и вечной любви. Большинство женщин в этом похожи на надоевшего певца, которого легче уговорить запеть, нежели потом заставить умолкнуть.
Тем не менее разрыв этой связи прошел для меня отнюдь не безболезненно. Победа над такой блестящей женщиной, какой, несомненно, являлась миссис Риверс, в значительной мере увеличила мое тщеславие, и уж конечно, ее страх потерять меня и сожаления по этому поводу лили воду на ту же мельницу. Из этой истории я вышел более самонадеянным и не склонным отказываться от новых подобных приключений. Ее же неосознанная месть выразилась в том, что она заложила основу для моего превращения в фата и сластолюбца; эту роль я впоследствии играл с блеском.
Если бы я задумался и таким образом вступил бы на путь исправления, я счел бы, что она еще недостаточно наказана – моей неверностью и равнодушием – за все безумства, которым положила начало эта связь. Однако в то время я только упрекал себя в преступной жестокости, особенно перед лицом ее страданий, и лишь наполовину винил ее в том, что она сделала меня негодяем в моих собственных глазах. Иначе говоря, я еще не был столь законченным джентльменом, чтобы отплатить даме неблагодарностью и скверно обойтись с ней только по той причине, что она предала себя в мои руки.
К счастью для моего душевного покоя, неумолимо приближалось время разлуки. Неотложные дела и долг перед домашними призывали миссис Риверс на родину. Она, сколько могла, растянула свое пребывание у тетушки, но в конце концов отъезд ее стал решенным делом. Этого оказалось достаточно, чтобы несколько оживить мои угасшие чувства; помимо того, мною владело стремление загладить свою вину и хоть отчасти смягчить обиды, высказав благодарность за те милости, которыми она меня столь щедро осыпала; я ощутил потребность вымолить прощение за отсутствие в моей душе всяких чувств, кроме признательности. Поэтому мне не пришлось совершать над собой насилия, чтобы вернуть нашим отношениям ту теплоту, которой им недоставало в последнее время. Я старался во что бы то ни стало вновь снискать ее расположение, а гордость и себялюбие вовсю способствовали обману.
Строго придерживаясь этого плана, я придавал особое значение тому, чтобы в минуты расставания она не заметила, какой мизерной ценой дались мне притворные сожаления. Стала ли миссис Риверс жертвой обмана или же не попалась на удочку, не рискну утверждать наверняка. У меня были причины считать, что скорее имело место второе: прежде всего потому, что вскоре до нас дошли слухи о том, что, не пробыв в городе и двух недель, она составила счастье некоего молодого человека, чьи личные достоинства служили ему единственной рекомендацией. Сам я к тому времени с головой окунулся в новую авантюру, а посему воспринял эту новость с отменным спокойствием. Впрочем, я чуть не дал маху и не отправил ей оскорбительное письмо с поздравлениями, а если все-таки не сделал этого, то виной тому скорее лень, чем душевное благородство. Естественно, это обстоятельство не прибавило прекрасному полу авторитета в моих глазах, а только ожесточило меня, и я решил впредь обращаться с женщинами так, будто природа специально создала их для моего наслаждения.
Переживая нравственную деградацию, я все же был далек от того, чтобы включить в их число боготворимую мною Лидию. Чувство к ней хотя и не могло защитить от напора страстей, однако продолжало жить в моем сердце, не имея ничего общего с тем презрением, которое я питал к остальным представительницам ее пола. И если я позволяю себе это лирическое отступление, то лишь в качестве подтверждения, а не оправдания своих ошибок. Но я, кажется, был обречен на постижение истины, следуя извилистым путем порока.
Мое падение с горных высот подлинных волнений сердца, присущих одной лишь любви, было тем более болезненным, что я успел вдохнуть ее тончайший аромат и осознать разницу. Как же можно было отречься или попробовать заменить волшебные чары любви дешевым кокетством; предпочесть не затрагивающую сердца игру самолюбий постоянству страсти, которой даже муки сообщают особое очарование и которая, уж во всяком случае, наделяет человека достоинством и самоуважением? Но что может сказать о человеческом сердце и его поразительной изменчивости тот, кто не признает за ним права или способен объяснить эти переходы от одной крайности к другой?
Не успела миссис Риверс исчезнуть с моего горизонта, как я уже начал подыскивать ей замену, нуждаясь в развлечении того же сорта и не чувствуя склонности ни к чему иному, хотя и не считая подобное преследование особой доблестью для своего пола, как бы обидно это ни прозвучало для заядлого охотника.
Мое следующее приключение явилось, скорее, небольшой забавой, длившейся всего лишь несколько дней. Случай послал мне его в качестве компенсации за утрату миссис Риверс, давая возможность спастись от смертельной скуки тех дней, что остались до нашего отъезда в Лондон. И здесь я должен с сожалением констатировать, что законы правдивого повествования не позволяют мне солгать, облагораживая предмет моих домогательств в глазах тех, кто будут оскорблены в своих лучших чувствах и, может быть, даже испытают шок, когда узнают, что моя пассия являлась не кем иным, как одной из прелестнейших нимф, или мини-богинь, нашего дома и всей округи. У меня не хватает духу назвать ее настоящим именем прислуги, ибо меня так же, как многих, тошнит от литературных выдумок о том, как барчук влюбляется в горничную своей матери и возникает трогательный союз чистой любви и незапятнанной добродетели.
И все же, не хочу скрывать, в те дни зеленой юности, прежде чем пропитанный бесстыдством и притворством свет вконец разрушил данную мне природой непосредственность чувств, я склонен был отдавать предпочтение титулу красавицы перед любым другим;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21