А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Однажды вечером, узнав, что дамам доставили пакет из Уорика, я отправился к ним. В миссис Бернард я не заметил ни малейшей перемены, разве что в тот вечер она была приветливее, чем обычно, проявляя вынужденную предупредительность, за которой, как я потом доведался, стояло не столько желание усыпить мою бдительность, сколько осознание своей жестокости: ведь именно в это время ей предстояло вонзить мне кинжал в сердце, – а также стремление хотя бы отчасти загладить эту жестокость, обусловленную возложенными на нее обязанностями.
Что же касается Лидии, которая и раньше не отличалась чрезмерным самообладанием и была лишь в ничтожной степени способна к притворству, то в ее внешности и поведении усмотрел я разительную перемену. Она была бледнее обычного, то и дело запиналась и проявляла ко мне непривычную ласковость, так что я воодушевился и легко попал на крючок, немедленно вообразив, будто они получили из Уорика обескураживающее известие, о чем я не считал нужным сожалеть, ибо предложение мое в данных обстоятельствах должно было показаться еще более свободным от всякой корысти. Я даже подумал, будто их поверенный пытался – и не без успеха – склонить их в мою пользу.
Со всем рвением влюбленного дерзнул я спросить Лидию, хорошо ли она себя чувствует и не было ли каких-либо дурных известий. Но она получила на сей счет строжайшие инструкции и потому сослалась на недомогание, использовав его – по наущению своей дуэньи – в качестве предлога, чтобы по возможности сократить мое посещение. Я пробыл меньше обычного и понял, но Лидия сильно расстроена. Нередко я ловил на себе ее взгляд, затуманенный слезами, которые она силилась удержать и отворачивалась, но крайне неохотно, как будто некое загадочное обстоятельство смягчило ее суровость. В те сладкие мгновения отнес я перемену в ее настроении на счет любви, но очень скоро был вынужден заменить это допущение другим, менее лестным. Последовавшие за этим события открыли мне глаза: столь непривычные знаки внимания объяснялись не чем иным, как угрызениями совести за тот жестокий удар, который она должна была нанести по своей любви, страстной и нежной. Несомненно, от нее не ускользнули верные признаки этой страсти, среди которых не последнее место занимало мое молчание, свидетельствовавшее о величайшем уважении. Дамам высшего света оно показалось бы смехотворным, но имело цену в глазах этого ангела. Возможно, ее удручила мысль о неизбежном расставании. Я строил разные догадки по поводу происшедшей в ней перемены, но ни разу тень подозрения не закралась мне в голову.
С тяжелым сердцем я простился с дамами. На следующее утро камердинер разбудил меня ни свет, ни заря и сообщил, что Том настойчиво просит моей аудиенции. Я тотчас приказал впустить его в спальню; сердце сжалось от тайных предчувствий. Войдя, он со слезами на глазах дрожащей рукой протянул мне письмо, непрерывно повторяя: "Они уехали, уехали!".
– Кто уехал, дурья твоя башка? – вскричал я.
– Дамы, сэр, – заикаясь, выговорил перепуганный мальчик, ожидая, что я обращу на него свой гнев.
– Как? Когда? С кем? – выпалил я на одном дыхании, сжимая письмо в руке, не в силах распечатать конверт.
Том вкратце изложил суть дела.
Накануне, меньше чем через час после моего ухода, дамы вернулись в свои апартаменты, заперлись да так и не выходили до часу ночи, когда вдруг появился старик, их поверенный, и настойчиво забарабанил в калитку. Мальчик и его бабушка сначала испугались: не воры ли? – но взглянув в окно, разглядели, как он препирался с часовыми. Дамы поспешили выйти из дома и подтвердить, что это их друг, который не причинит им зла. Миссис Бернард сказала старику, что у них все готово: одежда и постель увязаны в тюки, а драгоценности спрятаны в шкатулку. За каких-нибудь пять минут, с помощью стражников, все это было перенесено в карету, запряженную шестеркой лошадей. Едва мисс Лидия села в карету, как старшая дама обняла ее и крепко прижала к себе, словно утешая. Они сказали хозяйке, что, возможно, завтра же воротятся, а если нет, пусть она возьмет себе оставшиеся вещи. Мальчика облагодетельствовали, подарив ему кошелек с несколькими гинеями, и пожелали хорошо себя вести. Бедная мисс заливалась слезами, а потом вручила ему письмо, чтобы он передал мне в собственные руки. Парнишка бежал за каретой, покуда не выбился из сил: хотел посмотреть, на какую дорогу они свернут. Наконец они скрылись из виду. Он был так огорчен, что сам едва нашел обратный путь. Все, что он мог заметить, это что они отправились не в Лондон или Уорик, а, скорее всего, в сторону моря.
Пока он рассказывал, я стоял без движения, словно обратившись в камень, сраженный горем и негодованием: горем оттого, что из-за непредвиденного поворота судьбы утратил сокровище всей моей жизни, а негодованием – за ничем не заслуженную жестокость. От отчаяния я едва не отдал приказ об увольнении часовых – а ведь бедняги искренне считали, что, оказывая беглянкам помощь, действуют в моих интересах.
Немного придя в себя, я отослал всех прочь, чтобы без помех прочесть роковое послание. Дрожа всем телом, я сломал печать и, развернув листок, узнал почерк миссис Бернард. Вот содержание письма.
"Сэру Уильяму Деламору.
Глубокоуважаемый сэр!
В нашем теперешнем поступке вы можете усмотреть черную неблагодарность, но это всего лишь видимость. Мы покидаем сей благословенный край и увозим с собой память о вашей заботе и бесчисленных любезностях. Неблагоприятное стечение обстоятельств вынуждает нас уехать без предупреждения; возможно, в будущем вы признаете их неумолимый характер. А до той поры, если мольбы наши имеют для вас хоть какой-нибудь вес, умоляем вас воздержаться от наведения справок о нашем местопребывании. С нашего ведома и при нашем участии, хотя и без злого умысла, вы были введены в заблуждение – благодаря предусмотрительности нашего поверенного – относительно нашего имени и положения в обществе. Смеем надеяться, что вы питаете к нам хоть толику доверия, достаточную для того, чтобы если и не одобрить, то хотя бы не осудить наши действия. Еще раз умоляем вас, до той поры, пока обстоятельства не позволят нам открыть тайну, не думать о нас дурно, а лучше не думать вообще. Для безопасности мисс Лидии крайне важно, чтобы вы не разубеждали местных жителей и не опровергали умышленно распространенные слухи. В надежде на исполнение этой просьбы заверяю, что мы всегда будем вспоминать о вас с величайшим уважением и признательностью, и передаю перо – по ее настоянию – мисс Лидии. Остаюсь вашей преданной слугой.
Кэтрин Бернард".
Ниже дрожащая рука Лидии вывела постскриптум:
"Я подтверждаю все изложенное миссис Бернард и хочу добавить от себя, что была бы бесконечно огорчена, если бы вы подумали, будто я без сожалений расстаюсь с этими местами.
Лидия".
В том состоянии шока, в которое меня поверг столь внезапный поворот колеса фортуны, грубо отрезвив от всех иллюзий и надежд на совершеннейшее счастье, почерк Лидии и мельчайший проблеск нежности в ее постскриптуме отчасти поддержали меня, словно пораженного громом. Я вновь и вновь перечитывал письмо, обливая его слезами и покрывая поцелуями. Имя Лидии то и дело срывалось с моих уст. Я осыпал ее горькими упреками, как будто она была рядом. Что я сделал? Чем заслужил такую жестокую участь? И как только я не упрекал себя за то, что отложил до лучших времен свое предложение! Возможно, она сжалилась бы надо мной и изменила свои планы.
Я вновь послал за Томом и задал ему тысячу вопросов. Как были одеты дамы? Что говорили?.. Но его ответы не пролили свет на происшедшее.
Доведенный горем до изнеможения, я, тем не менее, встал с постели, чтобы немедленно помчаться в коттедж, хотя и знал, что не найду там ничего, кроме незначительных вещиц, которые лишь разбередят душу, оживив боль и запоздалые сожаления.
По приезде на место, которое еще совсем недавно казалось мне раем на земле и где меня встретила холодная, сводящая с ума пустыня, я почувствовал себя несчастным скитальцем, который видит впереди прекрасные дворцы, фонтаны, райские кущи, но, подъехав ближе, не находит ничего, кроме нагромождения бесформенных каменных глыб и чахлых зарослей тиса. Вот какой показалась мне, в моем теперешнем состоянии, прежняя обитель счастья.
Хозяйка коттеджа лишь усугубила мои душевные муки бесхитростной хвалой в адрес недавних постоялиц. Она назвала их благословением своего дома и выразила надежду, что они еще вернутся. В своем искреннем горе она даже забыла о том, что постоялицы оставили ей вещи и деньги – в пятьдесят раз больше, чем было договорено. Такая небрежность и описанный Томом экипаж лишний раз доказывали их принадлежность к состоятельным кругам. В то же время я истощил все ресурсы ума и воображения, но гак и не смог догадаться, кто же они такие. Мне было ясно, что, если бы девушка из высокопоставленного семейства исчезла либо в силу обстоятельств покинула отчий дом, родные должны были бы поднять такой шум, который докатился бы до наших мест, однако до сих пор никто не обмолвился ни о чем таком – даже шепотом.
С течением времени горе начало терять остроту, уступая место томной меланхолии, в которой я даже начал находить своеобразную прелесть. Я все так же любил Лидию, но уже не думал о ней постоянно, как прежде. Боль притупилась; здоровый молодой организм все отчетливее и яростнее бунтовал против воздержания; меня все менее привлекал платонизм, который наш скорее развращенный, нежели просвещенный, век загнал в темные, пыльные углы, наряду с вышедшими из моды балладами, рюшами и шляпами с высокой тульей.
Я не мог дождаться нашего отъезда в Лондон, уповая на то, что смогу там хоть что-нибудь узнать о Лидии. Кроме того, меня больше, чем когда-либо, раздражало однообразие деревенской жизни, когда каждый день – точная копия предыдущего. Короче говоря, мне необходимо было развеяться, я нуждался в развлечениях, а крепкий организм и юношеская любознательность подсказывали, каких именно. Вскоре мне представилась возможность убедиться в том и окончательно разобраться в своих потребностях и тайных влечениях.
Орудием фортуны послужила миссис Риверс, наша дальняя родственница (слишком дальняя, чтобы это послужило помехой), вдова богатого землевладельца, которого она благополучно свела в могилу. На нее-то судьба и возложила задачу моего просвещения.
Летом миссис Риверс приняла приглашение тетушки погостить у нас несколько недель и вскорости приехала; впереди летела молва о ее исключительной добродетели и верности памяти покойного – благодаря чему я готовился встретить ее с невинной почтительностью, как какую-нибудь бабушку-старушку.
И вот наконец она явилась в карете, запряженной шестеркой лошадей. Леди Беллинджер церемонно представила меня и выразила надежду, что я не ударю в грязь лицом и буду гостеприимным хозяином. Как ни странно, я отнесся к этой роли с большим удовольствием и просто горел желанием преподать гостье несколько уроков из области лингвистики – в обмен на те, что сам надеялся получить от нее.
Когда карета подкатила к дому, я только что вернулся с охоты и не успел снять костюм, придававший мне вид заядлого охотника на лис. От меня веяло деревенской свежестью и несокрушимым здоровьем. Очевидно, все это, вместе с комплиментами в ее адрес, нашло отклик в душе миссис Риверс, потому что она бросила на меня взгляд, исполненный душевной теплоты и одобрения, что не могло не произвести впечатления на новичка в галантных делах, каким я тогда был. Впрочем, я не питал особо радужных надежд, относя этот взгляд на счет врожденной доброты или хороших манер. Будучи букой и предвидя, хотя и бессознательно, непреодолимые препятствия, я не строил никаких особых планов; по правде говоря, в ту пору любая молочница, уже в силу принадлежности к прекрасному полу, сходила в моих глазах за герцогиню и даже обладала тем преимуществом, что была гораздо доступнее.
Миссис Риверс умела нравиться всем без исключения, и уж, во всяком случае, в ее обращенном на меня взгляде таилось больше нежности, чем требовали родственные отношения. Ей исполнилось двадцать три года; восемь месяцев назад скончался ее супруг, заботившийся о ней гораздо больше, чем о себе. Не думаю, чтобы она читала ему лекции о пользе умеренности – скорее наоборот, поощряла излишества и тем самым довела до катастрофы. Чтобы поправить пошатнувшееся здоровье, он отправился в Бат, но безо всякой пользы, так как врачи не додумались рекомендовать ему самое эффективное средство – расстаться с женой.
Ходили слухи – не могу судить об их достоверности: она, во всяком случае, их гневно отвергала, – что разлитием желчи он был обязан молодому офицеру, бурно ухаживающему за его женой. Это явилось последней каплей. Так или иначе, муж благополучно ушел с дороги, и миссис Риверс – то ли в знак благодарности, то ли будучи уверена, что ей к лицу траур, – насколько возможно, затянула данную процедуру.
Она сохранила цветущую молодость. У нее была нежная, с теплым блеском, кожа, явно заслуживавшая большего, нежели простого любования. За томностью взгляда таились, изредка вспыхивая, задорные огоньки – неплохое предзнаменование для заинтересованных лиц. Она обладала всеми качествами, каких только я мог пожелать в женщине, и имела достаточный опыт для того, чтобы довести дело до естественной развязки, без лишней ходьбы вокруг да около.
Миссис Риверс ненадолго удалилась и вернулась в гостиную, стряхнув с себя дорожную усталость, переодетая и освеженная. За обедом глаза ее радовали меня гораздо больше, чем язычок, так как она без конца разглагольствовала о славном Гекторе, тогда как взгляды – и какие! – останавливала все-таки на мне. Тогда я еще не знал, что женщины редко или никогда не говорят о мертвых, не имея в виду живых.
Тем не менее ей не пришлось тратить много усилий, чтобы произвести на меня впечатление: ласковое выражение глаз, манера смотреть на меня как на равного, вкупе с моей собственной тягой к противоположному полу, породили в моей душе смутные догадки, перешедшие затем в надежды, подогреваемые свойственными мне тщеславием и самоуверенностью.
Однако, помня о приличиях, а также следуя заранее выработанной тактике, я старался скрывать от остальных этот новый интерес. Не без усилий, но все же мне удалось обуздать себя; впрочем, диалог наших глаз не прерывался ни на минуту, доказывая миссис Риверс, что ее авансы находят во мне живой отклик. Я называю их авансами не из хвастовства, а во имя истины, потому что без поощрения с ее стороны я ни за что не осмеливался бы посягнуть на эту женщину – с моей-то неопытностью и преувеличенными понятиями о ее неприступности.
После обеда я рьяно взялся за обязанности тетушкиного церемониймейстера по отношению к нашей гостье. Легко представить, сколько пыла я вложил в это занятие. Когда мы остались одни, она не высказывала ни малейшего неудовольствия от переизбытка моего усердия, на людях же давала мне уроки сдержанности и осмотрительности, которые я, так же, как она, считал необходимыми и вел себя соответственно. Должно быть, у этой женщины был немалый опыт в сердечных делах, и я со всей возможной скромностью предоставил ей быть моей руководительницей в этой, первой в моей жизни, любовной интриге. И если она согласилась, то явно не из одного тщеславия. В то время у меня было немало достоинств: свежий румянец, хорошее сложение, сильные и гибкие члены и все прочие признаки здоровой, неиспорченной юности. Я был в той поре, когда созревающая мужественность рождает потребность в действии, но не в грубом, а, напротив, не лишенном изящества, что весьма ценится дамами, особенно теми из них, кто предпочитает деликатный подход наглости.
Обладая чувствительной натурой, миссис Риверс с первого взгляда, как она призналась впоследствии, почувствовала ко мне расположение, но ей необходимо было принять меры, чтобы соблюсти приличия. Она не могла, разумеется, ожидать особой осмотрительности в моем возрасте. Но существуют ли барьеры, способные устоять против доводов страсти?
Через несколько дней после ее приезда мое терпение было уже на исходе – что неудивительно, если принять во внимание ее многообещающее обращение со мной в те промежутки времени, когда мы оставались наедине. В такие минуты весь ее облик менялся на глазах: от сдержанного, неприступного – до мягкого и снисходительного к моим атакам. Между ее парадной и естественной ипостасями разница была так же велика, как между вечерним туалетом и наготой, разве что переход свершался гораздо быстрее.
Тетушка, встревоженная моим особенным отношением к гостье, которое я не научился еще скрывать, сочла своим долгом предостеречь меня против серьезного увлечения "кузиной", как она называла миссис Риверс;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21