А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Пойдем, — вздохнул Антон, — водка стынет. Сантьяго вздрогнул.
— Не хочу показаться невежливым, но я твердо решил — больше никакой водки. Две недели — слишком большой срок. Ты знаешь, Аньтон, я не… как это выразиться… кто не пьет из принципа…
— Не трезвенник.
— Да-да, не трезвенник. Но сегодня я почувствовал — пора остановиться.
— Ты зачем камень в дерево кинул? — полюбопытствовал Сомов, не замедляя довольно быстрого шага.
— Там были птицы, — охотно пояснил Мондрагон. — Шумели. Очень болела голова.
— Понятно. Тогда нормально Я грешным делом решил, что тебе белочка на плечо села.
— Какая белочка? — осторожно поинтересовался Сантьяго, почувствовав подвох. Ему не понравилось, как спокойно воспринял Сомов его решение.
— Горячка белая. Делириум тременс. Ты не думай, Санек, мне тоже проблемы не нужны. Если ты здесь с катушек съедешь, мне Катька… ну, в общем, жена у тебя та еще стерва, это ты просто пока не разглядел как следует. Не посмотрит, что брат родной, вмиг открутит все, что крутится…
— Значит, ты не обидишься? — Мондрагон облегченно вздохнул. — Правда, это не есть неблагодарность, я очень ценю то, как ты нас принимаешь… Осенью приезжай ко мне в Андалусию, наши красные вина славятся на всю Испанию…
Они проломились через орешник и вышли на широкую залитую голубоватым спектролитом дорогу. Спектролит местами потрескался, в неглубоких лужах пронзительно синела вода.
— Дороги, — босая ступня Сомова с силой опустилась в одну КЗ луж, — вот проклятие земли русской! Два года как проложили, сволочи…
— Не расстраивайся, — сказал Сантьяго. — Если бы римляне строили свои дороги в таком климате, у них вышло бы то же самое. Катя мне говорила, что зимой тут бывает до минус СО-рока.
— Вот приедешь ко мне в январе, увидишь, — пообещал Антон. — Только дело тут не в климате, Санек. Совсем не в климате…
На всякий случай Мондрагон не стал развивать эту тему, не без основания предположив, что в конечном итоге все сведется к пьяным слезам по безвозвратно утраченной России-матушке. Он вежливо промолчал, рассеянно скользя взглядом по огромным корабельным соснам, окаймлявшим дорогу.
— Взгляни, — Сантьяго тронул Сомова за напрягшееся плечо, —там, высоко…
Сомов остановился и посмотрел туда, куда указывал палец Мондрагона.
На огромной ветке золотистой от утреннего солнца сосны лежал человек.
Он лежал, каким-то невероятным образом обвив толстую ветку всем телом, сжимая в руках изогнутый, почти сливающийся с густо-зеленой хвоей арбалет. Вряд ли он целился в хозяина поместья или его шурина, поскольку ветка была не слишком удобной огневой точкой для стрельбы по дороге, но Сантьяго все равно почувствовал неприятный холодок в основании позвоночника.
Несколько секунд они стояли, молча глядя на прятавшегося в ветвях арбалетчика. Потом оцепенение покинуло, по крайней мере, одного из них.
— Эй, на дереве! — рявкнул Сомов.—А ну, слезть! Человек вздрогнул и едва не свалился с ветки. Появление под сосной двух голых мужиков явно было для него неожиданностью.
— Это кто-то из охраны поместья? — спросил Сантьяго и тут же понял, что сморозил глупость. Зачем устраивать пост охраны в лесу, надежно огороженном несколькими рядами колючей проволоки, да еще в таком месте, где обычно никто не ходит? На всякий случай он отступил на шаг, стараясь держаться за широкой спиной Сомова.
— Я сказал — слезть! — В голосе Антона зазвенели угрожающие нотки.
Человек сделал резкое движение и в следующую секунду оказался уже на стволе сосны. Спускался он ловко и проворно, как обезьяна. Арбалет висел у него за спиной.
В трех метрах от земли он оттолкнулся от дерева и прыгнул спиной вперед, но приземлился на ноги мягко, по-кошачьи и тут же повернулся К Сомову и Мондрагону. Теперь Сантьяго видел, что перед ними стоит мальчишка вряд ли старше пятнадцати лет. Худой, белобрысый, загорелый, с исцарапанными руками и перемазанным чем-то зеленым лицом. Одет он был в защитного цвета майку и такие же камуфлированные брюки с огромным количеством разнообразных нашитых кармашков.
— Простите, барин, — сказал он, кланяясь, — испугали вы меня сильно.
— Ты что здесь делаешь, мерзавец? — спросил Сомов невыразительным голосом. Он смотрел не на мальчика, а куда-то вбок.
— Рысь выслеживаю, барин. — Мальчик вовсе не казался испуганным и держался, как заметил Мондрагон, очень спокойно. — Рысь тут бродит, уже вторую неделю как. На дороге ее не раз видели, дворовые говорили, что она и к заводи выходит… Здоровая зверюга, следы вот какие!
— Хватит, — оборвал его Сомов. — Покажи оружие.
Он шагнул в сторону — туда, куда внимательно смотрел все это время, — и, протянув руку, легким движением отломил от высокого раскидистого куста длинный и гибкий прут толщиной в палец. Мальчик быстро перекинул висевший за спиной арбалет на грудь и щелкнул магнитными замками.
— Брат подарил, — сказал он, протягивая арбалет хозяину. Тот принял его левой рукой и задумчиво покачал в воздухе. Арбалет, насколько мог судить не слишком хорошо разбиравшийся в оружии Сантьяго, был не охотничий, а боевой — возможно, что-то из арсенала спецподразделений. Маленький, весом едва ли больше килограмма, покрытие-хамелеон — металлизированная пленка, меняющая цвет в зависимости от преобладающей вокруг цветовой гаммы, — тончайшая, почти невидимая струна тетивы из биостали, крохотный значок Intel Inside на ложе, свидетельствующий о встроенной компьютерной системе наведения. Сложная и дорогая игрушка, выглядевшая в руках этого явно принадлежавшего к дворовой челяди паренька более чем странно.
— Ведь ты же его, мерзавец, наверное, украл, — задумчиво произнес Сомов, словно прочитав мысли Мондрагона. — Украл, а?
Гибкий прут коротко свистнул в воздухе, и среди зеленых пятен краски, украшавших лицо паренька, расцвела сочная красная полоса. Прут рассек кожу в сантиметре под левым глазом, и Сантьяго ахнул, представив, что бы случилось, если бы удар пришелся чуть выше.
Мальчишка вздрогнул, но не отшатнулся. Когда Сомов опустил руку, он шмыгнул носом, осторожно приложил тыльную сторону ладони к рассеченной щеке и внимательно посмотрел на оставшийся на коже кровавый след.
— Больно лупите, барин, — сказал он недовольно. — Не крал я его, говорю же — брат подарил. Брат у меня десантник, в войсках наций в Африке воевал. Месяц назад в отпуск приезжал, вот арбалет привез…
— Так ты, значит, Сашки Кондратьева младший сын. — Сомов, казалось, сменил гнев на милость, и Мондрагон облегченно перевел дух. — Как зовут?
— Иван Кондратьев, барин, — четко, по-военному ответил мальчик. — А про арбалет у кого хотите спросите, все подтвердят…
Сомов еще раз рассеянно посмотрел на арбалет. Потом, не выпуская из рук прут, поднял оружие на уровень груди, подергал тетиву.
— Стрелы, — приказал он, протянув руку.
Иван расстегнул висевший на поясе кожаный чехол и достал оттуда четыре толстых арбалетных болта с раздвоенными наконечниками.
— Все, барин, — он вложил стрелы в ладонь Сомова. — Пятую я вниз обронил, когда вы меня окликнули…
Хозяин поместья внимательно осмотрел наконечники.
— Парфянская стрела, — негромко проговорил он. — Понятно.
Мондрагону не понравилась интонация, с которой Антон произнес свое любимое слово. Как будто почувствовав замешательство шурина, Сомов резким жестом протянул ему болты.
— Видишь, какая насечка? Такие стрелы вытащить невозможно, их вырезать надо вместе с мясом. Старая придумка, но действенная…
Сантьяго с некоторым волнением поднес стрелу к глазам. Внешние края раздвоенного наконечника были усеяны крохотными сверкающими шипами. Он попробовал осторожно надавить на один такой шип и тут же отдернул палец, почувствовав болезненный укол. На пальце выступила крохотная рубиновая капелька.
— Аккуратней, Саня, — предостерег его Сомов. — Сейчас они свернуты, как пружинки, только острия торчат, а при сильном ударе пружины распрямляются и каждая такая хреновина входит в тело жертвы сантиметра на два. Не завидую я тому, в кого эта стрела попадет. — Он вновь повернулся к Ивану. — Рысь, говоришь, выслеживал? С такими-то стрелами?
Свистнул прут. На этот раз удар пришелся мальчику по губам, и Иван охнул, не в силах вытерпеть боль.
— Кого ты тут поджидал, сволочь? Отвечать быстро, не задумываясь!
Мальчик отступил на шаг, и Сантьяго заметил, что на этот раз он действительно испугался.
— Барин, на рысь охотился, богом клянусь! Рысь здесь ходит, многие видели!.. Что ж вы думаете, я на человека охотиться стану?
— Врешь ты, мерзавец, — равнодушно сказал Сомов и вновь поднял руку. Но ударить не успел. Сантьяго неожиданно для самого себя выхватил у него прут и отбросил в сторону.
— Аньтон, — закричал он, — немедленно прекрати это! Мальчик охотился на рысь! Ты что, не видел, куда он смотрел? Он даже не заметил, как мы подошли!
Сомов обернулся к шурину, и в глазах его впервые загорелось что-то похожее на интерес.
— Ага, вот и правозащитные организации проснулись… Спокойно, Саня, все под контролем. Во-первых, с такими стрелами на дичь не охотятся…
— Где ж я другие возьму, если брат только такие привез! — всхлипнул Иван.
Сомов, не оборачиваясь, сказал бесцветным голосом:
— Молчать, раб, а то язык вырежу. Во-вторых, охотиться в пределах поместья можно только по моему личному письменному разрешению, а я никому из Кондратьевых в этом году такого разрешения не давал. За нарушение моих законов я волен устанавливать любое наказание, я сам здесь закон. В-третьих, ношение оружия в моем поместье есть привилегия, дарованная только охране и егерям, всем же прочим оно запрещено под страхом устанавливаемых моим личным судом наказаний. Если же прибавить ко всему перечисленному мое глубокое убеждение в том, что этот малолетний мерзавец подстерегал здесь либо нас с тобой, либо кого-нибудь еще из гостей поместья…
— Повернувшись спиной к дороге, — саркастически перебил его Сантьяго. Ощущение, что он ввязался в какую-то до крайности неприятную историю, с каждой минутой становилось все сильнее.
Сомов замолчал, и некоторое время тишину нарушали только беззаботное пение лесных птиц да равномерный скрип качающихся верхушек сосен. Утро выдалось таким чудесным и свежим, что кровавые следы на лице мальчика казались размазанным соком каких-то ягод. Не хотелось думать о том, что весь этот жуткий спектакль с избиением еще не окончен.
— Аньтон, — Сантьяго дотронулся до каменного предплечья, — отпусти мальчика, и пойдем уже скорее домой. Ты же сам говорил— водка стынет..
Сомов усмехнулся.
— Саня, я сейчас заплачу. Кто пятнадцать минут назад уверял меня, что завязал и вступил в ряды анонимных алкоголиков.
— Я передумал, — быстро сказал Мондрагон.
— Тот, кто меняет решения с такой быстротой, не заслуживает доверия, — объявил Сомов. — Впрочем, дело твое. Забирай арбалет со стрелами, и пойдем.
Сантьяго не пришлось просить дважды. Он принял у Антона арбалет и, подмигнув мальчишке, потянулся за кожаным мешочком для стрел.
— А ты, Ванька, приходи к полудню в джим, — равнодушно бросил Сомов через плечо. — И старосте скажи, чтоб пришел. Судить тебя буду.
Мондрагон увидел, как лицо паренька мгновенно побледнело под расцвеченной кровью камуфляжной раскраской. Мешочек для стрел бесшумно упал в густой мох.
— Не волнуйся, — сказал Сантьяго, стараясь выговаривать русские слова как можно четче. — Все будет хорошо, увидишь!
Он сам наклонился и поднял упавший мешочек, но, попытавшись запихнуть туда стрелы, обнаружил, что руки дрожат намного сильнее, чем это обычно бывает с похмелья.
— Не так, — с досадой сказал Иван, отбирая у него болты. — Острием вниз, это поранитесь…
— Что ты там возишься? — закричал Сомов. — Вот уйду сейчас, ведь заблудишься на хрен!
Сантьяго виновато улыбнулся мальчишке.
— Все будет о'кей, — повторил он. — Обещаю.
Через минуту он догнал Антона и, сдерживая дыхание, пошел с ним рядом.
— Что, гуманист гишпанский, будешь просить у меня снисхождения к наглому рабу? — весело спросил Сомов. — А вот шиш тебе, а не снисхождение. Забью его насмерть палками или собаками затравлю. Злой я сегодня.
— Мне не хотелось бы так о тебе думать, — сказал Сантьяго. — Ты же культурный европеец, аристократ. Ты же учился в Сорбонне…
Антон засмеялся.
— И в Йеле? В Йеле я тоже учился. И что теперь, друг мой Саня? Думаешь, если у меня на стене висят эти ваши золотые бумажки, я не могу затравить собаками своего крепостного? Ошибаешься, Санек. Бумажки — это бумажки, а рабы — это рабы. Они — мои, понимаешь? Как лес этот, как вода в реке. Вот захочу — и лес вырублю, захочу — в воду наплюю, понятно?
— Понятно, — покорно сказал Мондрагон. — Но мучить человека — это же дикость, темные века… Я знаю, что у вас это было в порядке вещей лет двести назад, но теперь совершенно другое время. Мальчик абсолютно ничего не сделал, он хотел убить хищное животное, которое могло напасть на тебя, на меня, на Катю… Его не наказывать нужно, а… как это называется? Захвалить?
Сомов перестал смеяться.
— Если его не наказать, завтра здесь появятся еще десять человек с оружием. Они станут охотиться в моих лесах, ловить сетями рыбу в моей реке. Послезавтра они решат поселиться в моем доме. А немного позже меня сожгут вместе с домом, а на месте оранжереи навалят огромную кучу дерьма. Как это не раз случалось в этой стране… — Он остановился и, резко обернувшись к Мондрагону, схватил его своими огромными лапищами за плечи.— С этим народом можно только так, Сантьяго. Этот народ понимает только кнут. Двести лет назад Россия была великой державой. Вы все боялись нас, у вас духу не хватало сказать нам слово поперек. А потом быдлу дали послабление, и на этом великая Россия кончилась…
Он дышал часто и глубоко, и во всей его мощной фигуре Мондрагон ощущал напряжение, подобное напряжению зверя перед броском.
— Русские, Саня, — это англосаксы наоборот. Где у америкашек индивидуализм, у нас — стадность, за что и зовут народишко быдлом. Но вот где у англосаксов социальные чувства, национальное самосознание — тут нашего человека не тронь: такого звериного эгоизма нигде больше не встретишь. Мне хорошо — а там хоть трава не расти; все только под себя, только себе в дом, только то и правильно, что на мой желудок и карман работает. Вот потому и дошли до жизни такой, потому и существовать могут, только если за ними хозяин приглядывает, а иначе растерзает русскую душу на кусочки проклятая эта дихотомия, загадка гребаная…
— Знаешь, — Сантьяго нашел в себе силы улыбнуться, — со стороны, наверное, очень комично выглядит — два голых мужика посреди леса громко спорят о загадке русской души…
— Да, — сказал Сомов, отпуская его, — ты прав, Саня, это уже слишком. Пошли завтракать.
Завтрак был сервирован на террасе второго этажа — того самого, где первоначально предполагалось поселить молодоженов. Сантьяго с легкой грустью подумал, что, не свались тогда Катя с лестницы, он мог бы каждое утро любоваться на панораму цветущего луга и зубчатую кромку леса, окаймлявшего поместье с северо-запада. Впрочем, принимая во внимание его обычное утреннее состояние, лицезрение этих красот вряд ли доставляло бы ему удовольствие.
— Валера, — приказал Сомов дворецкому, проводившему их на террасу, — свяжись с постами охраны, пусть закроют территорию, чтобы мышь не проскочила. И к двенадцати вызови Ибрагима и Аслана.
— Слушаюсь, — коротко поклонился дворецкий, разливая по серебряным стопкам водку из запотевшего хрустального графинчика. — Прикажете подать капустки?
— Саня, — Антон мгновенно опрокинул свою стопку и выжидательно посмотрел на Мондрагона, — ты капусту квашеную будешь?
Сантьяго с отвращением взглянул на дрожавшую в стопке жидкость.
— Нет, — сказал он, вспомнив что-то. — У меня от капусты… как это сказать по-русски? У меня от нее пуки…
— Понятно, — не стал спорить Сомов. — На хрен твою капустку, Валера. Тащи-ка ты нам, Валера, холодные оленьи языки с брусничкой. А ты, Санек, не филонь, раз взялся, так пей…
Сантьяго закрыл глаза и выпил. Потом он выпил еще раз. И еще много раз. Начинался обычный день в гостях у Антона Сомова.
К концу завтрака он пришел в то возбужденно-творческое состояние, которое так любил и ради которого, как ему иногда казалось, терпел все варварские обычаи поместья. Великолепный пейзаж, раскинувшееся над головой огромное синее небо, ласковый ветерок, дувший с реки, наполняли душу смутным ожиданием чего-то невероятно важного, может быть, равного божественному откровению. Сантьяго уже случалось испытывать подобное чувство прежде, но это происходило всего лишь раз или два и, говоря откровенно, в обоих случаях не обошлось без некоторой дозы ЛСД. Здесь же, в Конаково, ощущение торжественного присутствия великой тайны, объединявшей в одно целое природу, бога и человека, посещало Мондрагона с завидной регулярностью.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54