А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

С помощью подобных методов и угроз он поставил себе на службу слух и память электрика из ремонтно-эксплуатационной службы, официантки кафетерия, толстого и жадного рассыльного. Те рассказали кое-что о других работниках отеля, и у Хью появились бармен, смотритель солярия, молодой садовник, охранник бассейна. Хью хладнокровно и безжалостно прижал их, используя против этих людей их собственные страхи, жадность, неуверенность, и заставил их усердно заниматься шпионажем.
По кусочкам начала складываться ужасающая картина. Хью даже не мог себе позволить думать, что собирает такие сведения о женщине, которую любит. Он выковал в себе особую объективность. Ее составляющей было сознание высокой цели, ради которой он затеял все. Эта высокая цель была как бы существом, поддерживавшим его и следовавшим за ним вполшага сзади, но он боялся оглянуться и посмотреть ему в лицо, чтобы не сломаться.
Он записывал любой значительный фрагмент, и, по мере того как начала вырисовываться общая картина, она подсказывала ему, по каким направлениям надо усилить нажим, чтобы добиться завершенности.
В пять часов пятнадцатого июня, в среду, в кабинет решительно вошла Джейн Сандерсон, села в кресло, посмотрела на него с возмущением и любопытством и спросила:
— Не кажется ли вам, что пора бы сказать мне, какого черта вы вытворяете?
— Вы о чем?
— Ах, какая невинность! Господи, Хью, за две недели вы посеяли в отеле такой страх и замешательство! Ладори потихоньку ищет себе другую работу. Люди так любили вас, что готовы были сделать для вас что угодно. Но внезапно вам стало абсолютно все равно, что о вас думают другие. Люди стали бояться вас. Вы развели любимчиков. И теперь мы начали получать массу жалоб от гостей.
— Джейн, честное слово, сейчас я не могу сказать вам, что я делаю и зачем. Одно обещаю: это ненадолго.
— А вы понимаете, сколько вам понадобится времени, чтобы починить то, что вы сейчас ломаете?
— Много.
— Через месяц мы окажемся там, с чего начинали.
— И это я знаю.
— Так зачем же вы это делаете?
— На это есть очень важная причина.
Джейн глубоко вздохнула:
— Сдаюсь. Но когда-нибудь вы скажете мне о причине?
* * *
В тот же вечер Хью сидел за маленьким столиком в своей комнате и старательно заносил на бумагу цепь заключений, не обязательно по порядку. Хотя у него не было доказательств ни по одному из них, он был уверен в их точности. Вот как они выглядели:
"1. Где-то вне отеля есть место, куда заманивают крупно выигравших гостей в целях шантажа.
2. Бетти помогала Хейнсу в его планах.
3. Хейнс с ведения и одобрения Марта имел и, возможно, имеет сейчас грязные фотографии, магнитофонные записи или кинокадры, доказывающие участие Бетти в шантаже.
4. Гэллоуэлл выиграл большую сумму денег. Вечером того же дня Бетти видели входящей в его номер. До этого она покинула отель с маленьким чемоданом, а вернулась без него.
5. Хотя запечатанное прощальное письмо было предположительно подложено под дверь самой Бетти, а я об этом никому не говорил, Хейнс и другие знают о нем.
6. Билет на самолет был доставлен в ее номер в восемь тридцать вечера. Она в это время упаковывала вещи.
7. Гиджа Аллена видели в час ночи во вторник выезжающим со стоянки у отеля на машине Бетти. Он был один. Вернулся он в отель через полчаса на такси.
8. Браунелла видели на втором этаже после девяти часов в понедельник, он держал служебный лифт. Потом его снова видели, примерно через полчаса, катящим пустую тележку для белья по наклонной дорожке цокольного этажа.
9. Вечером того дня в неустановленное время Гарри Чарм поставил «линкольн» Эла Марта у выхода с хозяйственного двора в тени за конференц-залом.
10. (Возможно, не имеет отношения.) Во вторник утром Аллен встал намного раньше обычного и при помощи людей Марта начал разыскивать женщину по имени Муриэль Бентанн.
11. «Линкольн» Эла Марта, хотя его в понедельник утром мыли, во вторник был такой пыльный, что его повезли на мойку и обслуживание, недалеко по нашей улице.
12. Браунелл во вторник обращался к врачу из-за какой-то раны или ушиба.
13. Это неопределенно, но, возможно, самое важное из всего. Надо всем этим — какой-то налет секретности. У осведомителей, всех до одного, сложилось полное впечатление, что излишнее любопытство насчет Бетти считается нездоровым. Кажется, существует желание, чтобы она была как можно скорее забыта. Исходит от Марта, Чарма, Аллена, Хейнса и их людей из персонала отеля, поощряется ими.
Итак, если свести все это воедино, то, как ни больно, можно предположить, что Бетти по причине, которая мне неизвестна, была силой увезена из отеля Браунеллом и Чармом — и, возможно, Алленом — на «линкольне» Марта. Мне точно известно, что Аллен выезжал на ее автомобиле, это я перепроверил. Это наиболее беспокоящий меня факт из того, что я узнал. Он указывает на попытку создать впечатление, будто Бетти улетела тем рейсом. Если же она не улетала, то кто-то это сделал, изображая ее. Вот почему следы теряются в Сан-Франциско. Я начинаю верить, что она, быть может..."
Хью не мог написать этого слова, не мог нанести на бумагу этого слова-камня, которое означало бы конец всякой надежды. Он пытался убедить себя в том, что они сильно запугали ее и она не решается вернуться.
Хью понимал, что ему придется еще раз просеять всю информацию, включая дополнительную, которая поступила и поступит от его разведывательной сети, но он подозревал, что пойдут повторы и вряд ли он узнает что-нибудь значимое.
Он просмотрел запись и уже знал, какой шаг будет следующим. Пункты четыре (Гэллоуэлл) и десять (Муриэль Бентанн) взывали, чтобы их расследовали, и этим он займется лично.
* * *
В воскресенье, девятнадцатого июня, Муриэль Бентанн проснулась в два часа дня. Прошло более шести недель, как она переехала в эту еще более крошечную и дешевую комнатушку на Перри-стрит. Два маленьких окошка выходили на запад, и солнце, проглядывая сквозь безжизненно висящие желтые выгоревшие занавески, нагрело комнату до невыносимой жары. Муриэль лежала раздетая, исходя потом, на узенькой кроватке до тех пор, пока не пришла к выводу, что больше не заснет.
Хотя за последние сорок часов ей не пришлось выпивать, да и ела она очень мало, ее продолжала мучить тупая ноющая головная боль, как после перепоя. Муриэль подумала, что это от курения и внутреннего напряжения тех часов, что она провела за рулеткой.
«Все это от долгого стояния у чертова стола, — размышляла она. — Как я пролетела в этот раз? Пришла к Дасти — было триста долларов. Я Бог знает сколько раз переходила за четыреста, два-три раза — за шестьсот, однажды было раз плюнуть до тысячи, но каждый раз в решающий момент меня проносило мимо денег, и к трем часам все было кончено».
Муриэль села на край постели, некоторое время собираясь с силами, потом встала, влезла в халат и пошла по коридору в ванную комнату, неся с собой мыло, полотенце, туалетные принадлежности и набор для макияжа. После душа она не решилась сразу рассматривать себя в зеркале, пока не заколола волосы и не накрасила губы. Только после этого она рискнула дать себе беспристрастную оценку. Глаза ввалились, черные круги под ними, но это пустяки — наденет солнечные очки.
Она дружески улыбнулась себе: мол, ничего, годишься еще, девочка, это чудо, что при такой жизни, какую ты ведешь, ты еще не похожа на Синатру в парике.
Вернувшись в комнату, она торопливо оделась, чтобы жара не испортила освежающего эффекта душа. Надела симпатичные серо-голубые шортики, потому что у нее были хорошие ноги, стоившие того, чтобы об их цене поторговаться, и белую блузку без рукавов, со странным карманчиком, на котором был вышит красный вопросительный знак: элементы чудачества в одежде способствуют установлению контакта. Очки, сандалии, плетеная сумочка — и она экипирована предстать миру. После беглой ревизии наличности на лице у нее появилась удивленно-недовольная гримаса — у нее осталось шесть долларов и мелочь.
Перекусив в кафетерии, Муриэль прошла полтора квартала до «Каса Кьюпид», маленького коктейль-бара, который она привыкла называть своей «дневной стоянкой». Им владел и управлял Джимми Кьюпид, крупный дружелюбный человек. Когда-то он колесил по ярмаркам, у него был передвижной тир, но потом избрал более оседлое занятие.
Джимми стоял за стойкой. В помещении не было ни души. Громко шлепая сандалиями, Муриэль прошла к стойке. В зале было темно и прохладно, после солнечного света первое время она чувствовала себя полуслепой.
— Да-а, не очень-то тут весело у тебя, — сказала она, садясь на высокий стул и копаясь в своей сумочке в поисках сигарет.
— Июнь, воскресенье, день, жара — откуда быть народу? Сейчас хоть бесплатно всех пои — все равно не набегут.
Джимми подал ей, как обычно, рейнское с содовой. И, как обычно, за свой счет. Муриэль могла пить за его счет сколько ей вздумается, но много никогда не выходило, потому что она растягивала каждую порцию надолго. У них было что-то вроде соглашения. Контракта они не подписывали и даже не говорили об этом. Но если клиенту она настолько нравилась, что тот угощал ее, то она возвращала Джимми долг — в этом случае ее ром с кока-колой только отдавал запахом рома. Иногда Муриэль вообще получала подарок в виде небольшой суммы — это когда она приводила кавалера или даже компанию. И в этом случае негласный договор продолжал действовать, никаких фиксированных эквивалентов не устанавливалось, иначе на Муриэль падало бы пятно продажной женщины.
— Как поиграла? — поинтересовался Джимми.
Муриэль скривила лицо:
— Они меня... Джимми.
Джимми покачал головой:
— Ну сколько говорить тебе, Муриэль? Могла бы и поумнеть за это время.
— О чем это ты?
Джимми Кьюпид заерзал на месте:
— Я просто смотрю на тебя: сколько раз ты уже пролетала так. Живешь в паршивой комнатушке, моришь себя голодом, а что где ухватишь, ставишь на кон.
— Ты хочешь сказать, что я?..
— Не обижайся, ничего я не хочу сказать. Ты не заказываешь цену й не берешь всех подряд, так что ты не вышла на панель. Я просто о том, что ты не бережешь себя. Думаешь, ты вечно будешь красивой? Тридцать уже есть? А дальше что?
— Я урву все-таки, Джимми. Должно же когда-нибудь повезти, рано или поздно. Честное слово, я им когда-нибудь покажу, я верну свое. А кому я, в конце концов, мешаю? Сама зарабатываю и на это играю. Нет, рано или поздно я свое возьму.
— Но если ты много отхватишь, тебя же не остановить.
— Остановлюсь, поверь. Когда я получила развод, у меня были «кадиллак», норковое манто, бриллианты и восемь тысяч баков наличными, Джимми. Я верну все это назад и уеду домой.
— Не превращаешься ли ты в человека, который живет только тогда, когда подходит к столу с колесом, Муриэль?
— Что ты имеешь в виду?
— Есть в этом городе старухи, которые ходят по помойкам и свалкам, чтобы найти что-нибудь продать, выручить доллар, разменять его на десятицентовые монеты и сыграть на них с игровым автоматом.
— Автоматы — это для дураков.
— А рулетка — для умников?
— Ладно, хватит, Джимми, не люблю я...
Она замолкла, потому что дверь отворилась настежь и звуки улицы проникли в прохладную тишину маленького бара. Вошел высокий мужчина, спокойный и неторопливый, сел на стул футах в восьми от нее и заказал бутылку импортного пива. Муриэль незаметно рассмотрела его с ног до головы. В городе столько проходимцев, что надо быть все время начеку. Обычно их выдавала обувь. Но у этого были черные мокасины с матовым блеском. Носки — темные (надо настороженно относиться к тем, кто носит яркие дешевые носки, и уж совсем неприбыльны такие, которые вообще без носков). Брюки — серые, глаженые, спортивная рубашка, по фактуре вроде льняная, плоские наручные часы, похоже дорогие. Руки чистые, ногти ухоженные.
Потягивая вино, она посматривала на его отражение в зеркале. Действительно, привлекательный парень. Лицо костистое, несимметричное, как будто левая и правая части не подходят друг к другу. Занятное выражение лица, большие колючие медные брови, чуть светлее, чем коротко стриженные волосы. Муриэль не могла освободиться от впечатления, что встречала его где-то в Лас-Вегасе, и не раз. А это плохо. С местных ничего не возьмешь. Они все видели, все слышали и все знают.
— Ну и жарища сегодня, — сказал мужчина, и ей понравилась его медленная, солидная речь.
— Куда еще больше, черт бы ее побрал, — ответил Джимми.
Незнакомец впервые повернул голову в сторону Муриэль, озадаченно наморщил лоб и спросил:
— Я вас нигде раньше не видел? — Потом улыбнулся. — Понимаю, похоже на избитый прием.
— У меня такое же впечатление, — ответила Муриэль. — Вы здешний?
— Я работаю в «Камеруне».
— Ну конечно! Я, думаю, видела вас за стойкой регистрации.
— Очень может быть.
— Интересно, когда видишь человека в другой обстановке, то не можешь узнать. Я там со многими знакома. Гидж Аллен, Макс, Бобби Валдо. У Эла Марта бывала на вечерах. Увидите Гиджа Аллена, скажите, что Муриэль Бентанн интересовалась, что там с ним случилось, куда он запропастился.
— А меня зовут Хью Даррен. Я скажу ему, Муриэль. Выпить что-нибудь?
Муриэль на мгновение застыла, а потом согласилась:
— Конечно, спасибо. Сделай ром с колой, Джимми.
Хью Даррен взял свою бутылку и стакан и пересел на стул рядом с ней. Джимми поставил перед ней стакан, а сам нашел себе занятие в другом конце бара.
— Этот город меня убивает, — заговорил Хью. — По воскресеньям не знаю, чем себя занять, Муриэль.
— Я думаю, у вас много работы в «Камеруне».
— Дел хватает, но от них устаешь. А как вы убиваете время в воскресенье?
— Несет, Хью, куда вынесет.
— А где вы работаете?
— Нигде. Знаете, у меня есть маленький доход и у меня нет необходимости работать. Зачем?
— Тогда действительно незачем.
— Только вот задержка поступлений выводит из себя. Что я могу, так это помочь вам убить воскресенье. Я буду помогать беседами и идеями. Оплата почасовая, — засмеялась она.
Хью погладил ей руку.
— Очень конструктивная мысль. — Хью оглядел бар. — Надеюсь, одной из первых ваших идей будет уйти отсюда.
— Машина есть?
— Здесь за углом.
Через несколько минут они ушли. Заехали в пару других мест, которые предложила Муриэль, выпили там. Прокатились на двадцать миль в пустынную выжженную местность, потом двадцать миль обратно, по дороге рассказывая сомнительные шутки и анекдоты и хохоча во все горло. В шесть часов Муриэль знала, что, несмотря на то что он работает в Вегасе, она расколет его на стодолларовый «заем» — выручить ее до тех пор, пока не придет выдуманный очередной чек. Экипированные бутылками и закуской, они забились в прохладный номер мотеля, где, Муриэль была уверена, ей перепадет кое-что из тех денег, которые заплатит ее кавалер.
Хью наблюдал за ней очень внимательно. Ей он наливал порции покрепче, а себе послабее. Он хотел избежать необходимости вступать с ней в близкие отношения, потому что, несмотря на ее привлекательность, не чувствовал никакого влечения к этому. Но через некоторое время Хью понял, что его нерешительность озадачивает девушку, и приступил к тем машинальным ласкам, которые через некоторое время сделали свое дело.
Все закончилось быстро, и он не знал и не хотел знать, довольна ли была она или притворялась. Зато он понял, что у нее не осталось никаких сомнений относительно причин его интереса к ней.
Примерно к девяти вечера, когда выпитое довело ее до нужной кондиции и она начала делать прозрачные намеки насчет того, не пора ли заказать в номер чего-нибудь поесть, пока оба не умерли с голоду, Хью целенаправленно создал атмосферу, благоприятствующую душеизлияниям. Он рассказал вымышленную историю, якобы происшедшую с ним, о том, как его принуждали делать то, чего он не хотел.
И Муриэль Бентанн, попав в этот настрой, разревелась и, лежа в его объятиях, ударилась в признания, стала говорить обо всем, называть себя бродягой, бездельницей, вымогательницей, помешавшейся на рулетке, лгущей всем подряд, живущей единственной надеждой сорвать куш и навсегда уехать из этого города.
Хью сказал, что уважает ее за правду, а затем вкрадчиво, осторожно попытался подтолкнуть на дорожку, на которую она пока не ступала:
— Беда в том, моя милая, — сказал он, — что когда ты в замазке, то можешь легко попасть к кому-нибудь на крючок и потом будешь делать вещи, которые малость выходят за рамки закона, потому что за это дают хорошие деньги, а деньги тебе нужны.
Муриэль вздохнула, чмокнула его в уголок рта и согласилась.
— Да тебе-то чего бояться, ты ж ничего такого не делаешь.
— Еще как делаю, дорогой.
— Ну конечно, конечно, такие большие дела. — Хью притворно зевнул.
Она повернулась и, опершись на локоть, глянула на Хью сверху вниз. При этом черные запутанные волосы свесились на лицо. У нее появилась икота — эхо недавних слез.
— Ты что!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30