А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Казино его не привлекало. Но неожиданно у него оказалось лишнее время, и он заинтересовался механизмом деятельности той части казино, где играли в крэпс. Он с презрением наблюдал, как взмокшие идиоты расстаются со своими деньгами. В какой-то момент Гомеру показалось, что он увидел, как можно выиграть, попытался — и потерпел унизительное поражение. Удар по своей гордости он переживал куда болезненнее, чем по кошельку.
И вот он вернулся, подготовленный к «лабораторным экспериментам» методами, которые сделали его всемогущим человеком. Самое приятное всегда заключалось для него в том, что он повергает чью-то систему. Впервые шансы для этого у него появились много лет назад. Время от времени кто-нибудь вставал на его пути, но он знал, как распорядиться властью и силой «на своей территории», и поражение тех людей было настолько неизбежным, что часто Гомер не испытывал ни малейшей радости от победы. Но были, были времена, когда он обыгрывал других в их собственные, любимые игры, и память до сих пор сохраняла ощущение сладости тех побед. И вот сейчас предоставляется почти детская возможность испытать то же чувство.
Он знал, что в «Камеруне» будут очень рады видеть, что такая дорогая овца пришла к ним на повторную стрижку. И у них не было никаких оснований опасаться, что на сей раз все будет несколько иначе. Возможно, они считают это старческой причудой. Может быть, так и есть. И повторный визит — лишнее тому подтверждение. Так Гомер Гэллоуэлл рассуждал сам с собой.
Но есть некоторые вещи, которых они не могут знать. Они не могут знать, что он поставил стол для крэпса на старом ранчо к югу от Далласа и потратил несколько сот часов на изучение методов игры, а потом пригласил молодого талантливого математика из галфпортской группы. Молодой человек воспринял идею Гомера со всей серьезностью и даже загорелся ею и принялся за работу. Он составил всевозможные сочетания цифр, просчитал все на компьютере в Галфпорте и принес результаты на ранчо.
Проблема заключалась в том, чтобы отыскать наиболее вероятный путь к выигрышу трехсот тысяч долларов при наименьшей вероятности проигрыша. Все системы удвоения, кроме одной, были отброшены, а оставшаяся сработала бы только в том случае, если бы Гомер Гэллоуэлл добился щедрого потолка ставок. Но после длительного изучения и эта система была отвергнута, критическим фактором было легко доказуемое допущение, что, чем больше ставок делает игрок, тем у игорного дома больше вероятность выигрыша. И вот терпеливые, но озадаченные работники ранчо, которые начали было спрашивать себя, не выживает ли старик из ума, часами бросали кубики. Одновременно шла тайная охота за мнениями профессиональных игроков. Заключительный план оказался оптимальным сочетанием чистой высшей математики и предрассудков прожженных игроков.
Этот план наилучшим образом отвечал чаяниям Гэллоуэлла. Дальше многое зависело от него самого. Он был уверен, что ни в коем случае не отклонится от плана. Но могло статься и так, что, несмотря на все планы и предосторожности, казино вновь без труда отберет у него деньги, как и в прошлый раз. Эта вероятность придавала особый оттенок предвкушению игры. С этой мыслью Гомер Гэллоуэлл и выходил из такси, остановившегося под огромным навесом у входа в отель. За последнее десятилетие он устал от дел, исход которых предрешен.
Оформление шло скучно и буднично — до того момента, как он подписал регистрационную карту, и тогда все зашевелилось и забегало в ужасающей спешке: йес, сэр, мистер Гэллоуэлл, сэр, ваш люкс готов, сэр, пожалуйста, сюда, сэр.
Простор и роскошь номера изумили его. Если бы он сам выбирал, то взял бы самый маленький, самый дешевый номер в отеле. И дело тут не столько в бережливости, сколько в его безразличии к тому, где жить. Ему нужны крыша, постель, туалет, ванна, умывальник, кресло и окно. Все остальное излишне.
Он удивился и кучке серебряных долларов. Записка с приветствием была подписана Максом Хейнсом. Гэллоуэлл помнил его. Парень походил на старую обезьяну. «Небось лучше меня для него человека не было в прошлом году. Вот и подкармливает, чтобы еще раз подоить».
Гэллоуэлл скормил игровому автомату, стоявшему возле двери в спальню, три доллара и получил обратно десять. На этом его интерес закончился. Выигрыш не стоил усилий, приложенных к ручке, и утомительного слежения за вращением разноцветного колеса.
С дотошной аккуратностью пожилого человека Гэллоуэлл распаковался, сполоснулся и пошел в казино. Боковой карман пиджака оттягивался под тяжестью серебряных долларов, которые он забрал с собой. Он направился прямо к столу, к тому самому столу, где оставил двести тысяч, и начал играть — так, без интереса, ставя по доллару и проигрывая несколько чаще, чем выигрывая. Он ждал Макса Хейнса и был уверен, что ожидание не будет долгим.
— Добро пожаловать, с возвращением, мистер Гэллоуэлл, — раздался голос Макса.
Гэллоуэлл обернулся и протянул руку приземистому лысому человеку.
— Как ты, Хейнс?
— Прекрасно, сэр, просто прекрасно. Хотите попытаться еще раз?
— Не решил. Думаю, может, по доллару в этот раз. И тогда твои ребята ничего с меня не получат.
— Думаете, и в этот раз удача отвернется от вас, как тогда?
— Может. Очень может. Думаю, мне не будет интереса, если не сделать все чуть иначе.
— Что вы имеете в виду?
— Есть где поговорить?
Макс Хейнс проводил техасца в свой кабинет, небольшую темную комнату с яркой лампой прямо над столом.
— Могу ли я предложить что-нибудь выпить, мистер Гэллоуэлл?
— Бурбон и ключевой водички горло прополоснуть. — Гомер подождал, пока Хейнс сделает заказ и повесит трубку. — Нет, я как следует подумал и решил поиграть с однодолларовыми ставками. Я давно уже понял, что, играя в чужую игру, не разбогатеешь.
— Некоторым удается, мистер Гэллоуэлл, некоторым удается.
— Но у них это случай, а я привык выигрывать по-большому.
— А вот и наше виски, сэр.
— Отличный сервис, Хейнс.
— Вы что-то говорили насчет желательности некоторых изменений.
— Последний раз, когда я был здесь... прекрасный бурбон... я, может быть, сыграл бы и лучше, но все время расшибал лоб об этот лимит, который вы установили мне.
— Мы установили потолок в шестнадцать тысяч на одну ставку, правильно?
— Ты все хорошо помнишь. Хотя такого клиента, как я, приятно вспомнить.
— Всегда рады вашему приезду, сэр. А какой лимит вы предлагаете?
— Специально не думал... Может, порядка... двадцати пяти тысяч. Как?
— Много.
Гомер поставил пустой стакан на стол:
— Тогда спасибо за угощение, пойду поиграю по доллару...
— Но не слишком много, мистер Гэллоуэлл.
— Так ты даешь мне лимит в двадцать пять тысяч на ставку?
— Только при условии одной ставки такого размера за раз.
— Вот это другой разговор. Теперь еще одно. Тогда черт те какая толпа собралась вокруг, посмотреть, как я себя выставляю в дураках. Если бы меня узнали, я попал бы во все газеты. Так что я хочу поиграть, не привлекая внимания. Для этого мне надо, чтобы ты сделал мне несколько как бы чеков — заготовки по двадцать пять тысяч штука. К примеру, взять стодолларовые фишки и на каждую наклеить ленту с твоей подписью. Можешь это сделать?
— Да, но...
— У меня тут с собой чек на двести тысяч — это сколько я проиграл в тот раз. Сделай мне восемь таких специальных фишек. И заготовь еще пятнадцать — двадцать таких — на случай, если мне надо будет купить еще или я начну что-нибудь выигрывать. Пусть они будут на том же столе, где я проиграл тогда. И введи в курс дела ребят, работающих на том столе.
— Но...
— Я не хочу быть замеченным, Хейнс. Если тебе нужны мои деньги, делай так, как я сказал. Думаю, в городе есть места, где сделают по-моему, если я их вежливо попрошу.
— А вы не будете делать ставок... поменьше?
— Конечно, буду. И однодолларовые, как это было, когда ты пришел. А в какой-то момент, когда мне покажется нужным, я пущу в игру эти специальные фишки.
— Это необычно, мистер Гэллоуэлл, но мы сделаем это.
— Пойду поужинаю, и, думаю, ты успеешь подготовить все к моему возвращению.
— Я сделаю все точно так, как вы хотите, мистер Гэллоуэлл.
— Чек побудет при мне, пока ты будешь делать эти штуки.
Гомер Гэллоуэлл вышел из кабинета Макса Хейнса, скрывая охватившее его торжество. Если бы ему не удалось устроить так, как он хотел, он бросил бы свою затею и уехал домой. Его эксперименты показали, что любой другой подход, скорее всего, закончился бы проигрышем. Хейнс, думая, что он собирается использовать систему удвоения, согласился на большой лимит, зная, что любая система удвоения провалится, когда длинный ряд удвоений упрется в лимит казино. Даже если он будет стартовать с однодолларовой ставки, то пятнадцать проигрышей подряд подведут его к двадцатипятитысячному лимиту, а выигрыш любой из ставок даст ему в целом выигрыш в один доллар.
Пятнадцать проигрышей подряд — вероятность крайне малая. Но случается. Однако при такой системе оставшихся лет ему не хватит, чтобы отыграть прошлый проигрыш, даже если он никогда не попадет на такую череду неудач. Его прошлое фиаско было результатом дурацкой системы удвоения на восьмерках и шестерках, когда он ставил тысячу, две, четыре, восемь и наконец шестнадцать — установленный лимит. Вначале шло довольно хорошо, у него было даже тридцать пять тысяч в плюсе после трех часов игры.
Но потом кубики вдруг резко охладели к бросающим. Раз за разом выпадало «очко», а потом семерка. Гомер играл по своей системе, подходил к лимиту, а бросающие продолжали чередовать «очки» и семерки. За пять таких серий он проиграл сто пятьдесят тысяч, вокруг него собрался народ, крупье замедлили ход игры, чтобы дать ему время разобраться, понизить ставки. Он ограничил себя максимумом в восемь тысяч и кое-что сумел вернуть, но вскоре опять попал на длинный ряд проигрышей, и с двумястами тысячами было покончено.
Гэллоуэлл понял, что Макс Хейнс упустил из виду важную характерную черту его личности. Гомер Гэллоуэлл к любому делу всегда готовился. Его методы никогда не основывались на голой интуиции, предрассудках или слепом упрямстве. Они отличались оптимальной гибкостью, позволявшей быстро перестроиться на восприятие новых возникающих проблем, и основывались на экспертных оценках, специально привлекавшихся знатоков. Он казался суровым, своевольным, негибким, упрямым. Но это было чем-то вроде внешней наигранности опытного игрока в покер. За свою жизнь он понял, что у людей, лишенных гибкости, пониженная выживаемость.
По мнению Гэллоуэлла, игорный стол для Макса Хейнса был всем, что тот успел и не успел сделать, главным смыслом жизни, и он испытывал некоторое презрение к этому человеку. Большой военачальник между кампаниями может позволить себе развлечься за настольной военной игрой и даже испытывать желание выиграть, но во всех случаях он будет чувствовать свое огромное моральное превосходство над игроком-профессионалом, который потратил свою жизнь на игру, а не на реальность.
Было начало восьмого, когда Гомер Гэллоуэлл взял у Макса Хейнса свои восемь специальных фишек. Он нашел место за столом и сразу же заметил то особое внимание, с которым к нему отнеслись трое крупье, обслуживавших стол. Остальные игроки на это не обратили внимания. Гомер начал играть на серебряные доллары, делая ставки без определенного плана. В отдалении некоторое время болтался Макс Хейнс с парой помощников. Суровое лицо Гомера оставалось непроницаемым. Он выжидал, смотрел, считал, проявляя выдержку ящерицы, дожидающейся случайного жучка и неразличимой на фоне обожженного солнцем камня.
В двадцать минут девятого особая ситуация, которой Гомер дожидался, подоспела. Как раз сменились крупье, но он знал, что и новых предупредили относительного него. Вначале женщина в другом конце стола выиграла восемь раз подряд и затем потеряла ход. Следующим бросал ее сосед слева — подвыпивший, шумный, агрессивный, готовый в любой момент затеять ссору мужчина. Гомер двумя пальцами скользнул в карман жилета и достал одну из своих специальных фишек. Шумливый выбросил 9, 3, 10, 3, 9 и оставил первоначальную ставку.
Гомер протянул руку и поставил свою специальную фишку на «не выигрывает».
— Подождите бросать! — отрывисто произнес крупье.
— Какого еще дьявола? — запротестовал бросающий.
— А вы сделали ставку, сэр? — спросил крупье Гомера.
— Именно там, где хотел, — ответил Гомер.
— Может быть, помочь этому деду правильно сделать свою несчастную ставку? — заговорил подвыпивший. — Дед, выбрал бы что-нибудь получше, чем ставить на мой проигрыш. Ребята, когда вы там закончите и дадите мне выбросить мою семерочку?
— Бросайте, сэр, — сказал крупье.
Шумливый выбросил снова 9, потом 11, 3, 10, 6, 7. Банкир стола подошел к стопкам с фишками, с самого низа одной из них достал специальную и изящным движением положил ее на фишку Гомера. Гомер взял обе и опустил в карман.
— Сглазил, дед — проворчал шумливый. — Еще раз так сделаешь, я тебе дам. Эй, дед, не слышишь, что ли?
Гомер Гэллоуэлл медленно поднял голову, чуть пошире раскрыл свои желто-серые глаза, придававшие ему сходство с рептилией, и посмотрел на того тем долгим взглядом, который ставил на место людей гораздо более высоких по положению, чем этот выпивоха.
— Закрой рот, сынок, — вежливо произнес Гомер.
— О, я не хотел вас обидеть, — совсем другим голосом промолвил тот.
После этого до полуночи Гомеру еще три раза представилась возможность повторить тот же самый прием: он ставил против второго броска игрока, если перед этим была серия из как минимум восьми ходов подряд предыдущего бросающего. Один раз он проиграл, два раза выиграл и отошел от стола с пятьюдесятью тысячами в плюсе.
Его метод в одном отношении нарушал теорию молодого математика. «Да поймите вы, мистер Гэллоуэлл, — чуть ли не со слезами на глазах взмолился однажды тот, — у кубиков нет памяти! Если вы нормальными кубиками выбросили сорок семерок подряд, то математическая вероятность выбросить семерку сорок первым броском остается той же, что и до первого броска». — «Сынок, ты мне здорово помог. Мы знаем оптимальный размер ставок, которые следует делать. Знаем, что их нужно делать в наивыгоднейший момент. У меня есть эта составленная тобой таблица, из которой следует, что я могу сделать девятнадцать — двадцать ставок, а потом фортуна отвернется от меня. Все это я от тебя получил. Определенный опыт я получил от профессиональных игроков, с которыми вошли в контакт мои люди. И каждый из них говорит, что после длинной выигрышной серии одного бросающего хорошо, если следующий выиграет раз, редко бывает два раза и крайне редко — три. Понимаешь, сынок, это бывает как пра-ви-ло! Но иногда кости дуреют, везет одному за другим. Однако профессионалы видят такие вещи, которые тебе не измерить твоими компьютерами, и я думаю, что для терпеливого человека это важно, это как раз то, чего ему не хватает для полного счастья. Будь я заядлый игрок, это мне не помогло бы. Я проиграл бы из-за того, что очень хотел бы выиграть, и выиграть много, и поэтому все свое оставил бы у них. Но я не заядлый игрок. Я вначале придумываю план и смотрю, как он работает. И если я там увижу, что мой план не срабатывает, сынок, то решу раз и навсегда, что в этом мире нет ничего, что может побить эти проклятые столы...»
Мистер Гомер Гэллоуэлл из Техаса, отойдя от стола, направился в бар «Африк», сел за столик в углу и заказал сандвич с ветчиной, бурбон и воду. Его столик находился рядом с дверью, через которую в бар входят артисты. Когда появилась она, Гэллоуэлл, насколько мог, учтиво встал и промолвил:
— Добрый вечер, миз Доусон.
— О-о, мистер Гэллоуэлл! — с искренней радостью воскликнула Бетти. — Я уже слышала, что вы опять у нас.
— Вы можете посидеть со мной немного?
— Мне прямо сейчас на сцену, но сразу по окончании, если вы не уйдете, — с удовольствием. Знаю, вам не нравится работа, которой я занимаюсь.
— Думаю, что выдержу и дождусь вас, если не буду сильно прислушиваться.
— Ну и публика у меня! — воскликнула Бетти с притворным отчаянием. — Так, значит, я подойду.
Гомер сел и посмотрел ей вслед, как она прокладывает себе дорогу между столами к маленькой сцене. Смотрел на ее крутые бедра, хорошие плечи, длинную прямую линию спины, грациозную походку и думал о том, почему, о Господи, так мало их осталось на земле, таких женщин, сильных, гордых, излучающих тепло. Теперь пошла совсем другая порода — вечно хнычущие, писклявые, нервные, капризные, скучные. А эта — как Анджела. Как Анджела много лет назад, когда еще болезнь крови не свалила ее. Она боролась со смертью тринадцать лет, но он никогда не слышал от нее жалоб. Таких людей, как Анджела и эта Бетти Доусон, жизнь не бережет. Бетти потеряла свои лучшие годы, семь лет, когда ей надо было рожать детей, принадлежать хорошему человеку, помогать ему в работе, — вот что ей было уготовано Богом, а не петь эти дурацкие песенки пьяной публике.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30