А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Отправляясь в другую часть, вояка нисколько не жалел о койке и стульях, так как «жене» еще предстояло самой платить за комнату. Денег, вырученных за мебель и утварь, порою не хватало даже на это.
Сяо Фуцзы продала койку, рассчиталась с хозяйкой и вернулась домой в одном халате из пестрого ситца, с серебряными сережками в ушах
После продажи коляски у Эр Цянцзы осталось юаней двадцать – остальное ушло на уплату долга. Он все сильнее чувствовал, как тяжело в его годы остаться вдовцом Некому пожалеть, некому утешить, и он пил, а напившись, сам жалел и утешал себя как мог. В такие дни он ненавидел деньги и транжирил их вовсю. Порой мелькала мысль, что надо бы снова взяться за коляску, поставить сыновей на ноги, чтобы были опорой в старости. Он накупал всякой всячины, смотрел, как жадно они набрасываются на еду, и глаза его наполнялись слезами.
– Сиротки вы мои! – причитал он. – Несчастные детки! Я буду из последних сил работать для вас! Обо мне не заботьтесь – главное, чтобы вы были сыты! Ешьте на здоровье. А вырастете и не забудете меня – скажу спасибо!
Постепенно ушли и последние двадцать юаней.
Эр Цянцзы вновь запил, со всеми скандалил и не заботился больше о детях. Ребята перебивались как могли. Иногда удавалось раздобыть медяк-другой и купить чего-нибудь поесть. Они пристраивались к свадьбам и к похоронным процессиям, собирали медный лом, обрывки бумаги и выменивали на несколько лепешек или на фунт белых бататов, которые проглатывали вместе с кожурой. Порою двоим доставался всего медяк; тогда они покупали земляные орехи или сухие бобы; голода ими не утолишь, зато можно дольше жевать.
Когда вернулась Сяо Фуцзы, дети плакали от радости. Сестра заменит им мать.
Эр Цянцзы к возвращению дочери отнесся без особого восторга. Прибавился лишний рот. Но, видя, как счастливы сыновья, подумал, что женщина в доме нужна. Она будет стирать, готовить. Прогнать дочь он не мог: раз так случилось, ничего не поделаешь!
Сяо Фуцзы и раньше была хороша собой, только очень худа и мала ростом. Сейчас она пополнела и подросла. Круглолицая, с бровями-ниточками и чуть вздернутой верхней губой, она была очень миловидной и по-детски наивной. Особенно когда сердилась или смеялась, приоткрыв рот и показывая ровные белые зубы. Военного в свое время больше всего пленили эти ее зубки.
Сяо Фуцзы, как и других бедных девушек, можно было сравнить с прекрасным хрупким цветком; не успеет распуститься, как его срывают и несут на базар.
Хуню презирала своих соседок по двору, но Сяо Фуцзы ей сразу понравилась. И своей внешностью, и тем, что носила длинный халат из пестрого ситца, а главное – тем, что прожила целый год с военным и наверняка кое-чему научилась.
Женщинам нелегко подружиться, но уж если они друг другу пришлись по душе, то сходятся очень быстро. Не прошло и нескольких дней, как Хуню и Сяо Фуцзы стали неразлучны. Хуню любила полакомиться и всякий раз, накупив семечек или орехов, звала Сяо Фуцзы к себе поболтать. Сяо Фуцзы не нашла своего счастья, но, когда вояка бывал в хорошем настроении, он водил ее по ресторанам и театрам, в общем, было о чем вспомнить. Хуню завидовала подруге. Сяо Фуцзы не любила говорить о вещах, для нее унизительных, но Хуню слушала с такой жадностью и так упрашивала рассказывать все без стеснения, что та не могла отказать.
Слушая Сяо Фуцзы, Хуню восхищалась и в то же время думала о том, что сама она уже немолода, что у нее незадачливый муж, – и ей становилось обидно. Хуню видела мало хорошего в прошлом и ничего не ждала от будущего. А настоящее? Сянцзы просто-напросто пень. И чем больше она злилась на мужа, тем сильнее привязывалась к Сяо Фуцзы. Пусть эта девчонка бедна, жалка, но она испытала какие-то радости, повидала жизнь и могла умереть, ни о чем не жалея. Хуню казалось, что Сяо Фуцзы познала все, что доступно женщине в этом мире.
Хуню не могла понять, как глубоко несчастна Сяо Фуцзы, а ведь та вернулась домой ни с чем и теперь должна была заботиться о пьянице-отце и младших братьях. А где взять денег? Однажды, напившись, Эр Цянцзы стал орать:
– Если тебе и в самом деле жаль братьев, ты знаешь, как заработать! На меня не надейтесь! Я и так целыми днями мыкаюсь, и все ради вас, а мне самому надо досыта есть. Думаешь, можно бегать с пустым брюхом? Сковырнусь, тебе что, лучше будет? Чего ждешь? Для кого бережешь себя?
Глядя на пьяного отца, на голодных, как крысята, братьев, Сяо Фуцзы горько плакала. Но слезами братьев не накормишь, а отцу на нее наплевать. Значит, осталось одно – торговать собой.
Сяо Фуцзы привлекла к себе братишку, ее слезы капали ему на голову.
– Сестра, я есть хочу!
Сестра! Можно подумать, что сестра дойная корова и должна их кормить.
Хуню не отговаривала Сяо Фуцзы, напротив! Она даже предложила подруге немного денег, чтобы та приоделась, – отдаст, когда заработает, – и предоставила ей свою комнату – У Сяо Фуцзы грязь, а у нее просторно и вполне прилично.
Сянцзы днем домой не заглядывал, и Хуню с радостью помогала Сяо Фуцзы, надеясь увидеть что-то новое, о чем сама тайком мечтала. Сяо Фуцзы платила Хуню два мао – такое условие поставила Хуню. Дружба дружбой, а дело делом: ведь она прибирала для Сяо Фуцзы комнаты, тратилась. Разве новый веник и совок для мусора не стоят денег? Два мао, право, не так уж много. С другой она взяла бы больше, но ведь они подруги!
Сяо Фуцзы улыбалась сквозь слезы. Сянцзы ничего не подозревал. Знал только, что но ночам Хуню не дает ему спать. Она пыталась вернуть ушедшую весну.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Наступил июнь.
Во дворе было тихо: пользуясь утренней прохладой, ребятишки со старыми корзинками уходили на поиски всякого хлама, который мог бы для чего-нибудь пригодиться. К девяти часам под палящим солнцем, обжигавшим их тощие спины, они спешили домой поесть что придется. Позднее ребята постарше, если удавалось раздобыть не сколько медяков, покупали какую-нибудь вещь и тут же перепродавали, чтобы немного заработать. А не удавалось раздобыть денег, они гурьбой отправлялись за город купаться в Хучэнхэ. По дороге на железнодорожных путях крали уголь или ловили стрекоз и продавали детям из богатых семей. Самые маленькие боялись убегать далеко от дома: за воротами они собирали под деревьями гусениц или выкапывали куколок.
Мужчины и дети уходили, а женщины, сбросив одежду,. сидели дома – во дворе было жарко, как в пекле, раскаленная земля обжигала ноги.
Мужчины и ребята возвращались перед заходом солнца, когда у стен уже лежали тени и веяло прохладой. В дом, раскаленный за день, как печка, не шли: усаживались во дворе, дожидаясь, пока женщины приготовят поесть. В та кие минуты там было оживленно, как на базаре. Изнуренные зноем и голодом мужчины, с воспаленными глаза ми, еле сдерживались, чтобы не выместить зло и досаду на женах и детях, не поколотить их. Но все же рукам воли не давали, только ругались, отводя душу. Шум стоял до тех пор, пока не появлялась еда. Поев, одни ребята засыпали прямо во дворе, другие убегали играть на улицу. Взрослые, утолив голод, становились добрее, любители поговорить собирались кучками и делились горестями дня. Те, кому есть было нечего, несмотря на жару, лежали у себя в комнатах, кто молча, кто громко ругаясь. Если бы даже нашлось что продать или заложить, в это позднее время идти было некуда. Женщины со слезами на глазах выпрашивали взаймы хоть несколько медяков, и иногда им это с большим трудом удавалось. Крепко зажав в руке монеты, они спешили купить немного кукурузной муки и бобов, чтобы сварить жидкую кашицу.
Только Хуню и Сяо Фуцзы жили иначе. Сянцзы уходил с рассветом, а Хуню нежилась в постели часов до девяти-десяти. Она ждала ребенка – на этот раз без обмана – и по распространенному заблуждению считала, что в ее положении не следует много двигаться. Кроме того, ей хотелось почваниться перед соседями. Все вставали очень рано и принимались за дела, а она могла валяться сколько душе угодно. Вечером, захватив маленькую скамеечку, она выходила за ворота посидеть на ветерке и возвращалась, когда почти все соседи спали. Вступать в разговоры с ними она по-прежнему считала для себя унизительным.
Сяо Фуцзы тоже вставала поздно, но по другой причине. Она боялась, что мужчины будут на нее коситься, поэтому ждала, когда все разойдутся. Днем она либо шла к Хуню, либо отправлялась искать клиентов. А вечером, чтобы избежать презрительных взглядов соседок, снова уходила и, лишь когда все укладывались спать, тайком пробиралась к себе.
Сянцзы и Эр Цянцзы не походили на других.
Сянцзы боялся этого большого двора и еще больше – своих комнат. Беспрерывные разговоры о тяжелой жизни нагоняли тоску. А в комнатах он задыхался от жары, от скуки и от Хуню. Она все больше становилась похожей на ненасытную тигрицу. Прежде, чтобы избежать ссор, ему приходилось возвращаться засветло, но в последнее время, подружившись с Сяо Фуцзы, Хуню стала покладистой, и он мог приходить позднее.
Эр Цянцзы старался не появляться во дворе: не увидят – не осудят. Зачем мозолить людям глаза? Он знал, чем занимается дочь, и стыдился, но был бессилен что-либо изменить. Прокормить семью он не мог. Временами в нем пробуждалась ненависть к дочери. Будь у него взрослый сын, не пришлось бы терпеть такого позора. Иногда становилось жаль Сяо Фуцзы: ведь она продает себя, чтобы накормить братьев! А когда напивался, все было безразлично. Он просил у дочери денег, смотрел на нее как на скотину, которая приносит доход, – почему бы и ему не получить свою долю? Он даже упрекал ее в непорядочности! Все презирали Сяо Фуцзы, даже родной отец. Он требовал денег и вопил на весь двор, словно нарочно, чтобы все слышали: он, Эр Цянцзы, ни в чем не виноват! Это дочь от рождения такая бесстыжая!
Он кричал, а Сяо Фуцзы не смела слова сказать. Только Хуню могла утихомирить пьяницу, то уговорами, то бранью. Приходилось, конечно, иной раз сунуть ему монету-другую. Эр Цянцзы тут же пропивал эти деньги – трезвому ему оставалось только броситься в реку или повеситься.
Пятнадцатого июня жара стояла с самого утра. Ни малейшего ветерка! Серая дымка повисла в воздухе, вызывая неприятное ощущение зыбкости всего окружающего.
Сянцзы взглянул на серовато-красное небо и решил выехать с коляской после четырех часов. Если выручит мало, можно будет еще вечером поработать: после заката все же легче дышится.
Однако Хуню торопила его, боялась, как бы Сяо Фуцзы не привела «гостя».
– Что хорошего дома в такую жару? – говорила она Сянцзы. – К полудню здесь невозможно терпеть. Сянцзы молча выпил воды и вышел. Ивы стояли как больные: листья, покрытые пылью, свернулись, ветви безжизненно поникли. Над мостовой дрожало знойное марево. По обочинам клубилась пыль, обжигая лица людей, которые и без того задыхались. Собаки, высунув языки, валялись на земле. Лошади, тяжело дыша, раздували ноздри. Не слышно было выкриков торговцев. Асфальт размягчился, медные вывески лавок, казалось, вот-вот расплавятся.
На улицах царила необычная тишина, лишь из кузниц доносились монотонные удары молота. Рикши, зная, что не побегаешь – не поешь, лениво предлагали пассажирам свои услуги. Некоторые ставили коляски в тень и, подняв верх, дремали. Другие пытались утолить жажду в чайных. А кое-кто вовсе не выезжал, только время от времени выходил на улицу поглядеть, не спала ли жара. Самые здоровые, первоклассные рикши, позабыв о профессиональной чести, едва тащились. Колодцы казались им спасительными оазисами, и, если даже попадались через каждые несколько шагов, рикши ни одного не пропускали и пили жадно, большими глотками, прямо из колод для скота, не удосуживаясь достать свежей воды. Некоторые падали на ходу и больше не поднимались.
Сянцзы и тот струсил. Пробежав несколько шагов с пустой коляской, он почувствовал, что все тело горит, словно в огне, а руки стали влажными от пота. Подвернулся пассажир, Сянцзы не стал упускать его, надеясь, что на бегу от встречного ветерка будет прохладнее. Однако, взявшись за ручки, понял, что в такую жару бежать невозможно. У него сразу захватило дух, во рту пересохло. Пить не хотелось, но, увидев воду, он устремился к ней. В то же время надо было двигаться быстро, чтобы палящие лучи не сожгли руки и спину.
Кое-как дотащил он пассажира до места. Штаны и куртка прилипли к телу. Помахал банановым веером – не помогло: воздух обжигал. Сянцзы снова побежал в чайную, хотя выпил уже очень много воды. Влил в себя два чайника горячего чаю, стало немного легче. Он пил и обливался потом, словно тело не удерживало влагу. Страшно было двинуться с места.
Он долго сидел, даже самому надоело, но не решался выйти, хотя в чайной делать было нечего. Жара как назло становилась все нестерпимее. Неужели он спасует? Ведь не первый день возит коляску, не впервые встречает лето – с какой стати терять целый день?
Сянцзы решил выйти, однако ноги не слушались, тело было каким-то ватным. Пот лил градом, сердце сжималось. Но что толку сидеть: все равно жарко, на улице лучше.
Он вышел из чайной и сразу понял, что совершил оплошность. Серая пелена на небе рассеялась, было уже не так душно, но солнце жгло пуще прежнего. Страшно было взглянуть на разъяренное светило. Его огненные лучи проникали всюду. Небо, крыши домов, стены, мостовая – все было залито белым светом. Воздух казался огромной призмой, сквозь которую проходили солнечные лучи, сжигая землю, раздражая зрение, обоняние. Улицы словно вымерли и стали шире. Вокруг царили зной и пустота.
Еле передвигая ноги, Сянцзы тащился словно в полузабытьи со своей коляской. Не только одежда, даже стельки были липкие от пота, и ему казалось, что он ступает по грязи. Он не испытывал жажды, но, завидев колодец, невольно поспешил к нему и пил долго, не отрываясь, словно надеялся впитать в себя немного прохлады. Вода освежила Сянцзы, он даже вздрогнул, как от озноба. Стало чуть легче. Он несколько раз икнул.
Пройдя еще немного, Сянцзы присел отдохнуть: очень не хотелось возить пассажиров!
С утра он не чувствовал голода, но в полдень, как обычно, захотел есть. Однако при виде пищи его стошнило. Желудок был переполнен водой, в животе урчало, как у опившейся лошади.
Сянцзы всегда боялся зимы, он и не предполагал, что лето может быть таким тяжелым, хотя жил в городе не первый год. Может быть, пошатнулось здоровье? Эта мысль испугала его. Да-да, он ослаб. Но что делать? От Хуню ему не уйти. Неужели он станет таким же, как Эр Цянцзы или тот пожилой рикша, старик, который зашел тогда в чайную со своим внуком? Неужели все кончено?
В час пополудни он снова повез пассажира. Это было самое жаркое время самого жаркого дня лета. Но он решил бежать, не обращая внимания на зной. Если он довезет пассажира и ничего не случится, значит, здоровье его не так уж плохо. А если не довезет – тогда не о чем говорить. Упадет замертво на пышущую огнем землю, и дело с концом!
Пробежав несколько шагов, Сянцзы почувствовал ветерок, словно в душную комнату ворвалась прохлада. Он не поверил себе, взглянул на ветви ив на обочине – они покачивались! Улицы внезапно заполнились людьми, которые торопливо выбегали из лавок, прикрыв головы веерами, и кричали:
– Ветер! Ветерок! Подул ветер!
Все готовы были прыгать от радости. Ивы у дороги словно ожили и зашумели как посланцы неба, возвестившие о прохладе.
– Ветви колышутся! О Небо! Пошли нам свежий ветер!
Жара еще держалась, но на душе полегчало. Ветерок вселял надежду. От его легких порывов зной как будто уменьшился. Внезапно свет померк, в воздухе закружился песок. Ветер усилился. Ивы, словно получив какое-то радостное известие, закачались и зашумели. Потом ветер стих, но пыль все висела в воздухе. Вдруг небо потемнело еще больше: на севере показалась черная, зловещая туча.
Сянцзы немного остыл, посмотрел на тучу и остановился надо было поднять верх коляски: летние дожди обрушиваются внезапно.
Тучи, клубясь, закрыли половину неба. Горячая пыль носилась в воздухе, от земли шел неприятный запах. Было прохладно и вместе с тем душно. Южная часть неба сияла голубизной, но с севера надвигалась черная туча, как вестник бедствия. Началась паника. Рикши поспешно поднимали тенты колясок, лавочники торопились убрать вывески, торговцы складывали лотки, прохожие прятались. Снова налетел ветер, и улицы опустели – всех будто вымело, только ивы размахивали ветвями, как в бешеном танце.
На небе еще кое-где оставались просветы, но землю окутала тьма. Яркий полдень сменился вдруг темной ночью. Пылевые вихри, отягощенные первыми каплями дождя, метались из стороны в сторону, словно отыскивая себе жертву. Далеко на севере, разорвав тучи, вспыхнула кроваво-красная молния.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24