А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Проходя мима дверей ее дома на Седьмой авеню, я заметил в вестибюле троих человек, дожидающихся лифта, и, не останавливаясь, прошагал до угла Пятьдесят шестой улицы. Закурив сигарету, повернул обратно. На этот раз вестибюль был пуст. Я прямым ходом двинулся к пожарной лестнице. Не стоило давать лифтерам шанс узнать меня.
Подъем на одиннадцатый этаж не представляет труда, если ты готовишься к марафону, но проделывать его с восемнадцатью кувыркающимися в желудке устрицами вовсе не весело. Я поднимался потихоньку, отдыхая через этаж и периодически окунаясь в бодрую какофонию дюжины музыкальных занятий.
Когда я подошел к дверям Маргарет Круземарк, дыхание мое было тяжелым, а сердце стучало, как метроном в темпе «престо». Я обозрел пустой коридор, открыл «дипломат», извлек хирургические перчатки. Замок оказался простым. Прежде чем пробежаться по связке своих дорогостоящих отмычек и подобрать подходящую, я несколько раз нажал на звонок.
Замок открылся с третьей попытки. Подхватив свой кейс, я шагнул в квартиру и закрыл за собой дверь. Все пронизывал сильнейших запах эфира; он витал в воздухе, вызывая в памяти больничную палату. Я вытащил револьвер из кармана пальто и тихонько двинулся вдоль стены, в темноте прихожей. Не нужно было обладать талантом Шерлока Холмса, чтобы понять: дело здесь явно нечисто.
Маргарет Круземарк так и не собралась выйти за покупками. Она лежала навзничь в залитой солнцем гостиной, распластавшись на низеньком кофейном столике, в окружении горшков с пальмами. Кушетку, сидя на которой мы пили чай, отодвинули к стене, и женское тело посреди ковра напоминало фигуру на алтаре.
Блуза ее была порвана, и крошечные белые груди являли бы приятное зрелище, не будь грудная клетка грубо вспорота – примерно до середины. Рану переполняла кровь, и ее красные потоки, сбегая по ребрам, образовали на столе лужицы. Глаза закрыты. Едва ли что можно было сказать по этому поводу.
Убрав револьвер, я коснулся кончиками пальцев ее шеи – еще теплая. Черты лица спокойны, как у спящей, на губах – тень улыбки. В дальнем углу комнаты, на каминной полке, мелодично пробили часы. Было ровно пять.
Я нашел орудие убийства под кофейным столиком. Ацтекский жертвенный нож из ее коллекции, с блестящим лезвием из обсидиана, потускневшим сейчас от засохшей крови. Я не стал до него дотрагиваться. Никаких признаков борьбы не было. Кушетка аккуратно подвинута. Воссоздать картину преступления не составляло труда.
Маргарет Круземарк передумала идти за покупками. Вместо этого она направилась прямо домой, и убийца ждал ее в квартире. Он – или она – застал ее врасплох, напав сзади и прижав ко рту и носу тряпку с эфиром. Она потеряла сознание прежде, чем смогла оказать сопротивление.
Сморщенный молитвенный коврик у двери показывал, откуда ее втащили в гостиную. Осторожно, чуть ли не с любовью, убийца положил ее на стол и отодвинул мебель, чтобы освободить место для «работы».
Я долго осматривал помещение. Похоже, ничего не пропало. Коллекция оккультных безделушек Маргарет Круземарк казалась нетронутой. Лишь обсидианового кинжала не было на месте, но я уже знал, где его найти. Ящики оставались задвинутыми, в шкафах никто не рылся. Попытки инсценировать ограбление не было.
Только у высокого окна, между филодендроном и дельфиниумом, я кое-что обнаружил. В чаше на высоком греческом треножнике находился блестящий, влажный от крови комок, размером с деформированный теннисный мяч, – как будто собака что-то притащила с помойки, – и я долго смотрел на него, прежде чем понял, что это такое. Отныне Валентинов День [День Святого Валентина (14 февраля). В этот день принято обмениваться шутливыми любовными посланиями и сувенирами в виде сердечек.] уже никогда не будет для меня прежним. Это было сердце Маргарет Круземарк.
Какая простая штука, человеческое сердце. Оно работает день за днем, год за годом, пока кто-нибудь не придет и не вырвет его из груди, – и это уже не сердце, а просто шматок рвани, представляющий интерес для собаки. Я отвернулся от «моторчика» Колдуньи из Уэлсли, ощущая, как пляшут в моем желудке, просясь на волю, все восемнадцать устриц.
В прихожей, в плетеной корзинке для мусора лежала пропитанная эфиром тряпка. Я оставил ее там: пусть ребята из Отдела по расследованию убийств порадуются. Пусть заберут ее вместе с куском мертвого мяса к себе и пропустят через лабораторию. Папки распухнут от протоколов, но такова уж их работа, – в отличие от моей.
Кухня не представляла особого интереса. Обычная кухня, – поваренные книги, кастрюли и сковородки, полочка для специй, холодильник… Продуктовая сумка от «Блумингсдейла» была забита кофейной гущей и куриными костями.
Спальня же, напротив, выглядела многообещающе. Постель не застелена, мятые, в пятнах, простыни наводили на вполне определенные мысли:, колдунья не обходилась без колдунов. В примыкающей к спальне маленькой ванной я нашел пластиковый футляр из-под колпачка. Он был пуст. Если этим утром она занималась любовью, колпачок должен быть на ней. Ребятам из полиции и здесь найдется работа.
Медицинский шкафчик хозяйки был переполнен, и его содержимое отчасти перекочевало на высокие полочки по обеим сторонам зеркала, приделанного над ванной. Аспирин, зубной порошок, магнезия и флакончики из-под пилюль боролись за место с баночками пахучих порошков, обозначенных непонятными алхимическими символами. В металлических коробочках разнообразные ароматические порошки. По запаху я определил лишь мяту.
С коробки для гигиенических салфеток на меня скалился желтый череп. Рядом, на полке с Тампаксом, лежали пестик и ступка, а на крышке туалетного бачка красовались обоюдоострый кинжал, журнал «Вог», щетка для волос и четыре толстые черные свечи.
За баночкой крема для лица я обнаружил отрезанную человеческую кисть: она лежала там, темная и съежившаяся, будто брошенная перчатка. Я чуть не уронил ее, когда взял в руки, – она оказалась на удивление легкой.
В общем, там не было разве что тритоньего глаза, но если я и не нашел его, то не потому, что не приложил к этому усилий.
В спальне, в стенной нише, находился «рабочий уголок» Маргарет Круземарк. Шкафчик, забитый гороскопами клиентов, интереса для меня не представлял. Я только зря потратил время, пытаясь отыскать фамилию Фаворит на "Ф" и Либлинг на "Л". На отдельной полочке стояли справочники и глобус. Книги подпирала запечатанная алебастровая урна размером с сигаретную коробку; крышку ее украшала трехглавая змея.
Я перелистал книги, надеясь найти какую-нибудь спрятанную записку, но тщетно. Среди разбросанных на столе бумаг мне попалась на глаза маленькая карточка с черной окантовкой. В верхней ее части помещалась перевернутая пятиконечная звезда в круге. В пентаграмму была вписана голова рогатого козла. Пот талисманом витиеватыми латинскими буквами – надпись: MISSA NIGER. Ниже – латинский текст, а под ним цифры: III.XXII.MCMLIX. Это обозначало дату. Вербное Воскресенье, четыре дня назад. Там же находился соответствующий конверт, адресованный Маргарет Круземарк. Оба листка я сунул в свой «дипломат».
Остальные бумаги представляли собой большей частью астрологические расчеты и незаконченные гороскопы. Безо всякого интереса я пробежал их глазами и вдруг обнаружил в верхней части одного из них собственное имя. Да, подобная находка доставила бы массу удовольствия лейтенанту Стерну… Этот листок я тоже отправил в «дипломат».
Найденный гороскоп заставил меня проверить настольный календарь Маргарет Круземарк. Я был записан на понедельник, 16-ое: «Г. Энджел, 13.30» Календарный листок присоединился к предыдущим находкам. Сегодня она тоже кого-то ждала – запись на 17.30. Часы у меня спешили, но показывали уже 16.20 – мое время истекало.
Выходя, я оставил дверь приоткрытой. Кто-то найдет тело и вызовет полицию. Мне не хотелось оказаться замешанным в этом дерьме… Смех! Разве я уже не сидел в нем по уши?
Глава двадцать девятая
Теперь можно было не спешить, спускаясь вниз по пожарной лестнице. На сегодня я поупражнялся достаточно. Оказавшись в вестибюле, я не вышел на улицу, а прошел узким коридором прямо в «Таверну Карнеги». Я всегда ставлю себе выпивку после того, как нахожу труп. Это уже стало традицией.
Бар ломился от толпы, обычной для этого радостного времени. Расталкивая локтями газетчиков, я пробился к стойке и заказал двойной «Манхэттен» со льдом. Затем, сделав долгий глоток, я с бокалом в руках протиснулся, ступая прямо по ногам, к телефону.
Порцию свою я прикончил, слушая бесконечные гудки. Эпифани Праудфут не отзывалась. Зловещий признак. Я повесил трубку, думая о Маргарет Круземарк, вскрытой наподобие рождественского гуся одиннадцатью этажами выше; двумя часами раньше я точно так же слушал гудки ее телефона. Оставив пустой бокал на полке под телефоном, я плечом проложил себе путь на улицу.
За полквартала от меня, у входа в похожий на мечеть Центральный городской театр, остановилось, чтобы выпустить пассажира, такси. Я крикнул, и водитель ждал с открытой дверью, пока я мчался к нему наперегонки с какой-то женщиной, потрясавшей сложенным зонтиком.
Это был негр; он и глазом не моргнул, услышав, что мне нужно на перекресток Сто двадцать третьей улицы и Ленокс-авеню. Видимо, он решил, что я собрался на собственные похороны, и был не прочь получить от меня последние чаевые. Мы рванули в центр, не тратя времени на разговоры. Транзисторный приемник на переднем сиденье громко вещал голосом балагурящего диск-жокея: «Только наша станция покоряет любую дистанцию…»
Через двадцать минут он высадил меня у входа в магазин Праудфут и умчался прочь, сопровождаемый блюзовыми каденциями. Аптека не работала, и длинная зеленая штора за дверью напоминала приспущенный в знак поражения флаг. Я постучал и подергал за дверную ручку, но безуспешно.
Эпифани упоминала про свою квартиру над лавкой, и я решил пройти по Ленокс-авеню до входа в здание и проверить фамилии на почтовых ящиках в вестибюле. На третьем слева значилось: ПРАУДФУТ, 2-Д. Дверь в холл была открыта, и я вошел внутрь.
В узком, отделанном кафелем коридоре пахло мочой и вареными свиными ножками. Я поднялся по выщербленным от времени мраморным ступеням на второй этаж и услышал, как кто-то наверху спускает воду в туалете. Квартира 2-Д находилась в самом конце площадки. Из осторожности я позвонил, но ответа не было.
Замок не представил для меня проблемы. При мне было с полдюжины подходящих ключей. Натянув свои перчатки, я открыл дверь, машинально принюхиваясь, не пахнет ли эфиром. Окна в угловой гостиной выходили одновременно на Ленокс-авеню и Сто двадцать третью улицу. Гостиная была обставлена стандартной мебелью и украшена африканскими сувенирами из резного дерева.
Кровать в спальне аккуратно застелена. Пара гримасничающих масок висела над туалетным столиком из кленового дерева с глазками. Я прошелся по ящикам комода и шкафа, но не нашел ничего, кроме одежды и мелких вещиц, принадлежащих хозяйке. На прикроватном столике стояло несколько фотографий в серебряных рамках, на каждой – надменная женщина с тонким лицом. В романтическом изгибе ее губ было что-то от Эпифани, но нос более плоский, а глаза широко раскрыты и неукротимы, как у одержимой. Я видел перед собой Эванджедлину Праудфут.
Она приучила дочь к аккуратности. Кухня блестела чистотой: на столе и в раковине никаких крошек и тарелок. На присутствие хозяйки указывали лишь свежие продукты в холодильнике.
В последней комнате было темно, как в пещере. Выключатель не работал, и я воспользовался своим фонариком. Мне не хотелось споткнуться о чей-нибудь труп, и поэтому в первую очередь я осмотрел пол. Похоже, когда-то давно комната служила спальней; оконное стекло, стены, потолок – все было выкрашено в одинаковый цвет, цвет Ночи, и везде играли радужные сполохи неоновых граффити. Одну стену украшали гирлянды из цветов и листьев, на другой кувыркались грубо нарисованные рыбы и русалки. Потолок являл собой панораму звезд и полумесяцев.
Комната была храмом вуду. У дальней стены помещался кирпичный алтарь. На нем, ярусами, напоминая торговый прилавок на рынке, стояли ряды глиняных кувшинов с крышками. Под прикрепленными к стене цветными литографиями католических святых покоились в блюдцах свечные огарки. Перед алтарем, в доски пола была воткнута ржавая сабля. Сбоку висел деревянный костыль, а меж кувшинов стоял изящный крест из кованого железа, служивший подставкой для помятого шелкового цилиндра.
На полке я увидел несколько погремушек из маленьких тыкв в пару железных трещоток. Рядом теснилось множество цветных бутылочек и кувшинов. Большую часть стены над алтарем занимал примитивный рисунок маслом, изображавший грузовой пароход.
Я вспомнил Эпифани в ее белом платье, с жаром выкрикивающую слова заклинаний под рокот барабанов и тыкв-погремушек, шелестящих будто ползущие в сухой траве змеи; вспомнил ловкое движение ее кисти и яркий фонтан петушиной крови в ночи… Выходя из этой «часовни», я стукнулся головой о пару подвешенных к потолку барабанов-конг, отделанных деревом и кожей.
Я осмотрел в коридоре стенной шкаф – ничего интересного, но мне повезло на кухне: там была узкая лестница, ведущая вниз, в лавку. Спустившись туда, я порылся в кладовой среди запасов сухих корешков, листьев и порошков, не зная, что мне, собственно, нужно, и прошел в торговый зал.
В пустой полутемной аптеке на стеклянной стойке лежала пачка нетронутой почты. Я просмотрел ее, подсвечивая фонариком: телефонный счет, несколько писем от владельцев гомеопатических складов, печатное послание от конгрессмена Адама Пауэлла и заявка о помощи от некой благотворительной организации. Под ними находился картонный плакат – и сердце мое внезапно подпрыгнуло в груди. На плакате я увидел Луи Сифра.
Лицо его под белым тюрбаном, казалось, было опалено ветрами пустыни. В верхней части плаката крупные буквы гласили: «ЭЛЬ СИФР, ПОВЕЛИТЕЛЬ НЕВЕДОМОГО», а в нижней располагался текст: «Знаменитейший и Всезнающий Эль Сифр обратится к конгрегации Нового Храма Надежды в д.139 по Западной 144-ой улице, в субботу 21 марта 1959 г., в 20.30. Сердечно приглашаем навестить нас. ВХОД БЕСПЛАТНЫЙ».
Я сунул плакат в свой кейс. Кто может устоять против бесплатного представления?
Глава тридцатая
Заперев квартиру Эпифани Праудфут, я вышел на улицу, прошел до Сто двадцать пятой улицы и поймал такси возле кафе «Пальма». Поездка в центр города по Вест-Сайдской автостраде была достаточно долгой, чтобы немного поразмышлять. Я не сводил глаз с Гудзона, река казалась черной на фоне ночного неба, а у причалов теснились в карнавальном великолепии роскошные яркоосвещенные лайнеры.
Карнавал смерти. Поднимись на борт и взгляни на смертельный ритуал вуду! Торопись, торопись, торопись: не пропусти жертвоприношение! Впервые, только у нас! Но это не все. Вас встретят колдуньи и гадалки, и их клиент будет прятать лицо за черным шарфом подобно арабскому шейху. Я торчал, как какая-то деревенщина, на этой галерее смерти, ослепленный ее огнями и одураченный ловкими трюками. Я лишь едва различал то, что происходило за ширмой театра теней…
Мне нужен был бар поближе к дому. Например, «Силвер Рэйл» на углу Двадцать третьей и Седьмой. Кажется, я выполз оттуда после закрытия на четвереньках, но точно не помню. Каким образом я очутился в своей постели, в «Челси», осталось для меня тайной. Зато сны свои я запомню надолго – они были до жути реальными.
Мне снилось, что меня вырвали из глубокого забытья чьи-то крики на улице. Я подошел к окну и раздвинул шторы. Толпа кишела на мостовой от тротуара до тротуара, завывая и бормоча, словно большой мускулистый зверь. Через людское море ползла двухколесная телега, влекомая древней клячей. В телеге находились мужчина и женщина. Я достал из «дипломата» бинокль и пригляделся к ним. Женщина была Маргарет Круземарк. Мужчина был я.
Магия сна вдруг перенесла меня в телегу, и я вцепился в ее грубый деревянный борт, глядя на бушующую вокруг безликую толпу. С другого края раскачивающейся колымаги мне соблазнительно улыбнулась Маргарет Круземарк. Телега двигалась рывками, а мы стояли так близко, что все время хватались друг за друга, чтоб не упасть. Со стороны, вероятно, это походило на жаркие объятия влюбленных. Может, она была колдуньей, которую собирались сжечь на костре? А я? – Палач?
Телега катила вперед. Через головы толпы я увидел силуэт гильотины на ступенях «Молодежной Христианской Ассоциации Макберни». Империя террора. Несправедливо осужденные! Телега, вздрогнув, остановилась у подножья эшафота. Грубые руки потянулись и выдернули из нее Маргарет. Толпа смолкла, и женщину толкнули на ступени.
В передних рядах зрителей я вдруг выхватил взглядом фигуру одного мятежника – в черном, с пикой в руке.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24