А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Может, этот скорый и совершает кратковременные остановки на полустанках, чтобы пополниться новорожденными пассажирами и освободиться от груза двести, а затем продолжить свой напряженный ход сквозь вечное время и бесконечное пространство?
Я присел на корточки — лед был прозрачен и в его хрустальной и загадочной глубине отпечатывались наши судьбы.
— Ты чего, Леха? — услышал голос женщины. — Что потерял?
Не ответил — я вдруг понял, что раньше или позже тоже буду впаян в лед неизвестности.
… Скорый поезд прорывался в глубину страны, распластавшейся за едва угадываемым горизонтом. В окошках, прикрытыми занавесочками, мелькали мятые и сонные лица пассажиров, не выражающие ничего, кроме скуки. Для них — этот переезд, тревожно звенящий сигналом, полосатый шлагбаум, дорога, петляющая из зимнего леса, странный для этих глухих мест современный автомобиль со смутными силуэтами есть лишь мгновение, мазок, штрих во вселенной их жизней.
— Занавесочки с рюшечками, — сказал я.
— Что? — не услышала Алиса из-за боя колес. — А помнишь наше путешествие из Стрелково?
— Кстати, — вспомнил. — Иван поздравлял с Новым годом.
— Да? — странно посмотрела, как из другого мира.
— Да.
— Как они там? — вернула обычное выражение лица.
— Зинка родила богатыря. И знаешь, как его окрестили?
— Догадываюсь, — засмеялась. — Иваном?
— Абрамом, — пошутил я.
— И хорошо: красивое, древнерусское имечко, — хохотала. — Алешка, я тебя хочу…
— Прямо сейчас? — испугался. — Люди же смотрят и… собака…
— Джульбарсик отвернись, скотина.
— Гав! — возмутился пес.
Мы дурачились в машине, а поезд уходил в неизвестную колдовскую стынь родины и никакая сила не могла задержать его хода.
Шлагбаум поднялся — и авто, скакнув на рельсах, перевалило на территорию, где шла, как выяснилось, невидимая партизанская война.
Сначала на повороте к даче мы заметили мощный джип с тонированными стеклами, скосившийся на обочине, и не придали этой мелочи никакого значения. Мало ли в нашей местности импортных колымаг с любителями природных красот. Затем, подъезжая к участку имени легендарного красного командарма Иванова, увидели, как от забора стартует «Волга».
— Догоним, — азартно заорала Алиса. — Ворюги проклятые!..
— И перегоним, — задумался я. — Нет, лучше займем круговую оборону.
Судя по следам, оставленными непрошеными гостями, их было двое. Первый выбил окно на веранде и открыл дверь. Второй с руководящим достоинством взошел на дачу, как на постамент.
Небольшой разгром доказывал: они что-то искали. Что? Маленький декоративный сейф был самым безжалостным образом взломан — из него выпали на пол ассигнации отечественного образца. Плотно покрывая пол, они походили на цветной коврик.
Мы босиком походили по этому коврику, будто гуляли на лесной полянке.
— Миллионов сто рубликов, — предположила Алиса. — Или больше?
— Меньше-больше, все это пыль для наших гостей, — сказал я.
— Ой, Алешка, что-то все это мне не нравиться.
— Мне тоже, — признался. — И лучше будет, если ты, родная моя, отсюда…
— Почему?
— Высокое напряжение.
— А я в резиновых перчатках, — заявила. — И вообще, я умею стрелять.
— Чем? — усмехнулся я. — Глазками?
— Нахал, — дурашливо забарабанила кулаками по моей груди. — Меня Арсений научил… отстреливаться…
— Муж? Кто он у тебя на самом деле?
— Военная тайна.
Мы кружили в легком танце на денежном коврике и несли невозможную ахинею. Я смотрел в глаза женщины и видел в её зеркальных зрачках отражение Чеченца. Он темнел лицом в размышлениях о будущем, которое было покрыто тьмой неизвестности. Для нас обоих.
Я надеялся, что Новый год откромсает всю прошлую, кровоточащую жизнь, и 1-ое января для меня будет, как чистый лист бумаги для первоклашки. Увы, так не бывает. А если подобное и случается, то в книжках про вымышленную жизнь, похожую на глазурной пирог в день именин сердца.
Я чувствовал опасность — она неотвратимо приближалась, как цунами на коралловые острова Полинезии. Аборигены под кокосовыми пальмами были обречены; единственное, что отличало меня от них — иллюзия, что я могу выплыть из штормовой волны на берег, где пританцовывает поющий старичок в домотканой рубахе.
Первое, что требовалось: освободить остров от туземки. Однако Алиса не хотела покидать меня в трудную минуту и требовала винтовку образца 1891 года. Я убеждал, что сумею отбить все атаки неприятеля. Вместе с Джульбарсом.
— О, бедный песик! — вскричала женщина.
— Он твой, дорогая, — поспешил я. — Сделай приятный сюрприз супругу. Если он после Парижа, не потерял чувство юмора к нашей жизни.
— Во! — засмеялась Алиса. — Ему для полного счастья именно пса не хватает. Будет выводить его каждый день в шесть утра…
Посмеявшись, на том и порешили: будет мужу сюрприз с хвостом.
Сборы были недолгие — Алиса, кутаясь в шубу, вышла на крылечко, серебряное от инея и морозца, топнула ножкой:
— Эх, барыня-молодушка! Вышла за околышко! Ждите, сосенки-скрипенки, меня на Восьмое марта, — картинно поклонилась деревьям. — Берегите вот этого касатика, — потрепала мою голову.
Я чмокнул в щеку, нарумяненное зимним солнцем, и моя женщина, утонув в удобном кресле спортивного лимузина, удало свистнула псу. Тот с реактивной радостью отозвался и прыгнул в салон авто. Я покачал головой: скотина, а понимает, где будет лучше.
— Пока, Чеченец, — и «пежо», прокручивая рифлеными колесами на снегу, удалилось в глубину пространства, насыщенного серебристым отливом.
Жизнь меня так и не научила различать цвета. Наверно, я превратился в дальтоника, как и большинство населения новообразованной республики. Проще жить при тусклом и сереньком свете — никаких душевных волнений. Все тип-топ, как в гробу из ореха, сработанного пройдошливыми мастерами из штата Вирджиния.
Я ничего не почувствовал, глядя, как оседает холодная меловая пыль после автомобиля, в котором находились мои родные люди и звери. Потом, шкурой испытав мороз, поспешил в дом. Необходимо было привести себя и мысли в порядок. Признаюсь, мысли были сумбурны, как ночь любви.
Что-то неведомое и серьезное происходило в мире, кинутом мною, как миллионы на пол. Я присел на корточки и принялся механически собирать вощенную бумагу. Ее было так много, что она не воспринималась серьезно.
Для нищего и полуголодного населения, для которого один рубль имеет высший смысл бытия, этот денежный коврик вызвал бы либо обморок, либо пролетарскую ярость. И действительно, зачем, находясь в здравии, хапать э т о в столь неограниченном количестве, услаждая себя надеждой, что, представ перед Господом нашим, можно будет от него откупиться.
Да, ещё встречаются слабоумные людишки, не понимающие, что земная валюта в подземной кочегарке ада не котируется, равно как и в райских пальмах.
Но вернемся на планету Земля, в простуженную Россию, в заметенное снегом Подмосковье. Если рассуждать без эмоций, у покойника Лаптева остались мирские дела, которыми интересуются его то ли подельники, то ли конкуренты.
Что же неудачник мог хранить в дачном чуланчике, помимо денежной массы, похожей на винегретную блевотину?
Доллары-наркотики-золото-бриллианты-нефть-атомную портативную бомбу? Что? И где это искать? Бывший отчим перекроил дачу, и теперь я не знаю новых потайных мест. Раньше они были, мои секретные местечки, где я прятался от сумасшедшего деда-командарма, когда он слишком расходился на цветочных грядках, мелькая дамасским разящим все живое клинком, нынче все изменилось: вплоть до того, что в пучину истории канула страна, вырастившая меня, как лютик.
Если мне не будут мешать, я переберу все дощечки и всю кирпичную кладку, чтобы найти… Что? И главное — зачем? Доллары у меня имеются. Наркотической дурью не балуюсь. К золоту и бриллиантам равнодушен, как евнух в гареме. Нефтяные озера в глиноземной области не замечены ещё с мезозойского периода. Тогда зачем вся эта суета-маета?
Боюсь, что одного моего желания жить спокойной и растительной жизнью, мало. Подозреваю, что я угодил в дробильные колесики некоего сложного механизма, похожего, скажем, на гильотину, из которого выбираются только на Тот свет.
Местный «наркобароном» Лаптев, прикидывающийся непорочным коммерсантом, по теории вероятности, не намеревался так скоро покинуть наш прекрасный дольний мир и, наверняка, оставил после себя наследство. Товар в несколько десятков миллионов зеленых? Компрамат на соратников по общему делу? Ценные бумаги государственного займа? «Черный квадрат» Малевича?
Неизвестно, но то, что за этим наследством будет открыт охотничий сезон, можно сказать с такой же уверенностью, как то, что на планете Марс будут цвести маковые и конопляные плантации. В скором будущем.
Когда закончил забивать сейф бумагой, услышал странный звук. Поспешил на крылечко и увидел Джульбарса, скулящего у конуры. Из раненой лапы пса брызгала брусничная кровь. Теплые капли падали на свинцовый от тени дома снег и прожигали его, как кислота.
И я понял — мы обречены жить и умереть в термической упаковке фольги, куда обвертывают наши светлые и детские души. И ничего нельзя сделать? Кто спасет наши души? Никто, кроме нас самих.
И поэтому хрипя от ненависти и ломая панцирь снежной целины, где внятно отпечатывался брусничный след смерти, я бежал… бежал… Куда и зачем?..
Я видел тень — она металась за моей спиной, иногда путалась под ногами. Это была тень Чеченца, предупреждающая об трагической и опасной ошибке. Но я, глотая сгустки мороза и бессилия, продолжал свой бег. И снег под ногами хрустел, как зеркала, где были впаяны наши обреченные судьбы.
Спортивный автомобиль, скособочившись, стоял на обочине скоростной трассы. Редкие из-за праздника, праздные машины проходили с авиационном тугим звуком. Дверца была приоткрыта. Алиса полулежала в кресле и смотрела перед собой — была похожа на красивую куклу. Портила картину пулевая червоточина у виска.
— Алиса, — не поверил и взял её руку, в которой угадывалась далекое тепло жизни. В зрачках, окаймленных тенями ресниц, стыл день, как вода в лесном озере.
Выстрел был неожиданен — видимо, исполнитель изображал из себя бравого и румяного постового ГАИ с бляхой на груди. С двух метров не промахнулся, а вот в пса, метнувшегося из автомобильной западни…
Я выпрямился, чтобы перевести дух и решить, что делать дальше, и увидел, как на промерзших кочках дороги галопируют два канареечных по цвету милицейских «уазика», и понял, что события разворачиваются по самому стандартному и пошлому сценарию, сочиненному посредственностями в казенно-яловых сапогах.
Как известно, в нашей самой свободной стране в мире нельзя зарекаться от сумы и тюрьмы. Сума ждала меня впереди, а вот нары и запах параши присутствовал в настоящем. Как и несмелый свет, проклевывающийся через зарешеченное окошечко.
Мне оказали честь, и я находился один в изоляторе временного содержания, как выразился дежурный капитан. Офицер был зол, как черт: весь народ мучился в глубоком посленовогоднем похмелье, а он был вынужден нести службу по охране правопорядка.
Обозвав меня убийцей, что было недалеко от истины, он приказал отобрать ремень и шнурки от армейских ботинок, и отправил перспективного смертника туда, где я и находился.
По причине праздника в ветровском «централе» было малолюдно: один человек на камеру, что давало возможность не отвлекаться на борьбу за плоский, как блин, матрац, а полностью предаться размышлениям.
Для меня ситуация была предельна ясна: кто-то шел по трупам к цели. И эта цель — нечто, оставленное в наследство от усопшего так некстати Лаптева. Но зачем уничтожать Алису?
Почему не меня? Ан нет. Партия разыгрывается по более сложному варианту. Какому? Считают, смерть слишком легкий выход для Алехи Иванова? Или кто-то заинтересован в моем физическом благополучии?
Однако как может чувствовать себя человек виноватый в гибели безвинной души? Хочу я этого или нет, но превращаюсь в предвестника смерти. Смерть в образе Чеченца летает черным ангелом за моей спиной, и я ничего не могу сделать.
Потом забылся во сне и увидел: я и Алиса бредем по огромному и бесконечному полю, залитому прозрачной водой. Небо над нами было беспечальным и свободным, оно отражалось в воде и казалось, что мы идем по небу.
Мы шли к горизонту и жили надеждой… Надеждой, что ничего худого не случится?
— Смотри, Алеша! — крикнула Алиса и указала на дальний край леса. Давай улетим на шарике?
Я увидел: из-за деревьев выплывает праздничный грушевидный воздушный шар. И мы восторженно завопив, побежали в его сторону. И бежали, обрызгивая себя, освещенной небом водой. И брызги, как слезы счастья?..
Но затем — беспощадная вспышка огня и по смертельным законам земного тяготения огненный факел обрушивается вниз…
И мы, обреченные, стоим и смотрим, как гибнет непрочный, легковерный шар, оставляющий за собой в небесном поле и в наших душах чадящий и удушливый след…
Увы-увы, никто из живущих толком не знает своего будущего — и поэтому каждый надеется выжить и жить счастливо. Я никого не осуждаю: каждый живет как считает нужным. Тем более сам пока живу, как мню нужным. Если не считать того, что знаю — обречен на жизнь. Без надежды на бессмертие, лучше не умирать.
С грустью и печалью смотрю в прошлое, вульгарное настоящее мне понятно, будущее… Футурология — наука не для слабых духом.
Для многих мое поведение странно и подозрительно. Кто в нашем выносливом обществе дуракам говорит, что они дураки, рабам — рабы, властям — выблядки позорные…
Никто, кроме сумасшедших, поэтов, детей и тех, кто научился нажимать спусковой крючок.
Душевнобольных никто не слушает, поэты гибнут в молодые свои годы, дети растут, как морковки на грядках, остаются лишь специалисты по физической компрометации, то есть убийцы.
И то верно: самая участливая и сердечная беседа случается тогда, когда на лбу твоего собеседника пляшет алое пятнышко от лазерного целеуказателя. Тебя понимают и с радостью внемлют. Никаких проблем.
Впрочем, не все дети вырастают. Некоторые умирают. Я уже говорил: у меня была сестра. Мама её называла Юленька, а я по-своему — Ю. Пока жила, была маленькая, круглая, похожая именно на букву Ю; этакая крепыша, и кожа у неё была нежная, шелковистая, как шерсть у гусениц, и у этой кожи никакого запаха.
Я сначала не любил сестру. Она была запакована в материнском чреве, точно в чемодане, и я надеялся, что так будет всегда. Потом Ю появилась в доме, и я почувствовал ненависть к этому маленькому беспомощному существу. Она была чужая по крови, лаптевская. И я её возненавидел. И теперь понимаю, её убил я. Своим отношением. Хотя врачи объявили: малокровие. Все было так хорошо — симпатичный и прочный ребенок и вдруг: рак крови. Лейкемия, сказал маленький, лысенький, невразумительный эскулап, травмированный модой на самого себя.
И я остался один. Наверно, это было моим первым убийством? Неумышленное, но убийство.
Потом мама повела меня в церковь. Там перед позолоченными иконами в миражной дымке, как люди, горели свечи. И от них был запах тлена и удушья. Мама долго молилась, шепталась с Богом, вглядываясь больными, сухими глазами в потусторонние лики святых — молила за упокой души рабы божьей Юлии; переходила к другим иконам, поджигала твердые свечечки и ставила их умирать в медную посудину, снова молилась…
А я сказал: Бог, ты плохой, зачем оставил меня одного без Ю, и вышел вон из церкви. И, гуляя, набрел на домик в густой кустарной растительности. Там сновали божьи старушки в самотканых одеждах; у старух были маленькие злые головки, повязанные скоромными платочками. Старушки работали — я не сразу понял, чем они занимаются. А промысел их заключался в том, что им приносили таз с огрызками свечей, который тут же ставился на самодельную печечку — воск, впитавший мольбы несчастных верующих, перетапливался и потом его, как тесто, раскатывали на новые свечечные колбаски.
Меня, как малолетнего богохульника и обалдуя, это не могло оставить равнодушным и, улучив момент, я, младое исчадие ада, помочился в таз с перетопленными, янтарными душами рабов Божьих…
После мы возвращались из церкви по тихой, сморенной солнцем, пропахшей полынью и пылью дороги. Ветрово только-только отстраивалось и скорее походило на дачный поселок, чем на город. На бревнах тряпьем лежали куры, парили свежие коровьи суспензии и мир казался обновленным и прекрасным.
Местный магазинчик был открыт и мама пропала в его прохладном коридорчике, я же остался на контуженном временем крыльце, ел черешню из кулька, прикупленную у церковной ограды, и без интереса смотрел на деморализованный от жары мир.
Девочка появилась из ниоткуда, из летнего неустойчивого марева; появилась и потребовала:
— Дай.
— Чего? — удивился её наглости.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51