А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Опасность велика. Бди!»
Кто-то стукнул Бумбу-Бумбелявичюса под коленки, и он свалился со скрипящей, шатающейся трибуны. На его место влез другой оратор, представитель левых. Бумбелявичюсу ничего не оставалось, как затесаться в толпу женщин, окружавших настоятеля, и настропалить их против своего врага. Бабы заорали во все горло. Но забурлили, зашумели мужики и прижали к стене костела богомолок, подстрекаемых настоятелем и Бумбелявичюсом. Началась потасовка. Освистанный финансовый чиновник вынужден был поспешно ретироваться с площади. Пробираясь задворками, он еще долго слышал смех толпы, видел перед глазами возмущенные лица крестьян. За Бумбой-Бумбелявичюсом, как испуганные куры, разлетелись в разные стороны богомолки. Оборачиваясь к толпе, они размахивали руками, высовывали языки и вопили: «Гореть вам на медленном огне! Чтоб под вами земля разверзлась, анцикристы! Балшавики!»
Бумба-Бумбелявичюс уселся в автобус и покатил в другое село, где ему также было поручено произнести речь. Четвертого помощника одолевало беспокойство: надо же было так случиться, что его прогнали, а известного деятеля партии ляудининков, взобравшегося после него на трибуну, встретили с распростертыми объятиями. Но ничего! Бумба-Бумбелявичюс еще покажет себя на митинге в другом приходе, где он, без сомнения, выступит более удачно.
Подпрыгивая, раскачиваясь из стороны в сторону и вытирая пот, Бумба-Бумбелявичюс готовился нанести своим идейным противникам сокрушительный удар. Проезжая мимо озера, он представил себе будущих слушателей рыбами, которых он должен опутать сетью. Но ему явно не везло; возле лесочка лопнула шина, шофер долго возился, пока залатал ее, и Бумбелявичюс опоздал на митинг. До местечка было еще далеко, а навстречу все чаще попадались возы с крестьянами, возвращавшимися домой. Когда он наконец добрался до села, то увидел лишь покривившуюся трибуну, увешанную оборванными цветными плакатами, и кучку подвыпившей молодежи, не обратившую на столичного оратора никакого внимания. Бумбелявичюс решил, не вылезая из автобуса, двинуться дальше, в Каунас, где его ждали не менее важные дела.
В последние недели Бумба-Бумбелявичюс был только гостем в инспекции. Спиритавичюс, чиновник старинного образца, считал исполнение непосредственных служебных обязанностей основным делом и сторонился политики. Он утверждал, что человек – существо ограниченное, что у него всего одна голова и две короткие руки, которыми не каждый в состояний обнять даже собственную супругу. Однако Бумбелявичюс пользовался расположением Спиритавичюса и всеми вытекающими отсюда льготами. Кроме того, его, как ретивого деятеля христианско-демократической партии, знал сам министр.
За день до выборов четвертый помощник появился в инспекции и созвал всех в кружок:
– Господа помощники и низшие чины. Не посрамите нашей инспекции и ее директора. Голосуйте за списки христианского блока!
Результаты выборов в третий сейм ошеломили Бумбелявичюса. Победили левые!
С самого раннего утра вся балансовая инспекция была на ногах. Хмурый, насупившийся Спиритавичюс ковылял из одного угла канцелярии в другой. Уткин, словно неживой, сидел за своим столом и гадал, скоро ли в Литву придут большевики; он мысленно носился вокруг земного шара, как оса вокруг яблока, и мучительно искал местечко, куда можно было бы скрыться от неминуемой расплаты. Пискорскис с Пищикасом, прищурившись, изучали опечаленное лицо Бумбелявичюса.
– Что, господин Бумбелявичюс, – остановившись, спросил Спиритавичюс, – вляпался, а теперь пыхтишь?
– Как это так, господин директор? – спокойно парировал Бумбелявичюс. – Вляпался, господин директор. Согласен. Но совсем не пыхчу…
– Сдурел, дружок… Старших слушаться надо!
– Почему сдурел? – поинтересовался тот.
– Если у тебя, сударь, столько ума, так не дашь ли мне взаймы? Месяц носился по селам, как наскипидаренный… Кто ты теперь? Жалкий хлюст-златоуст! Вот кто!.. Не сердись, господин Бумбелявичюс… Что ты меня, старую канцелярскую крысу, не знаешь?… Говорил и буду говорить: не суй пальца в дверь – прищемит. То-то и оно! Все мы дураки. Потому давай говорить, как равный с равным! Все мы, как вьюны в омуте. Когда попадешь на крючок, – неизвестно.
– Вспомните, господин директор, – оживился Бумбелявичюс, – мы как-то говорили о скрипке… чиновник есть инструмент, который…
– Единственным моим инструментом до сих пор был мозг, – горько усмехнулся Спиритавичюс. – А тебе цицилисты так сыграют, что запищишь, как пойманная крыса!
– Господин директор! – обиженно заговорил Бумба-Бумбелявичюс. – Мы всегда обязаны глядеть вперед. Утро вечера мудреней! Вчерашнего дня не вернешь. Что было, то сплыло. Наше дело маленькое – выполнять приказы господина министра. Это ведь, кажется, ваши слова, господин директор?
Спиритавичюс почувствовал себя неловко. Ему стало больно, что Бумбелявичюс, беззаветно преданный ему чиновник и, может быть, даже будущий зять, о благе которого он пекся больше, нежели о собственном, официально принадлежит к партии христианских демократов. Особенно обидно было ему еще и оттого, что Бумбелявичюс подал заявление совсем недавно, в разгар предвыборных страстей.
– Не послушался меня, заварил кашу – расхлебывай, – махнул рукой Спиритавичюс.
– Господин директор, – увиваясь вокруг Спиритавичюса, лепетал Бумба-Бумбелявичюс, – я и не думаю просить вашей помощи. Я еще не совершил в жизни непоправимых ошибок. А за мою совесть будьте спокойны. Наплевать мне на заявление, которое лежит в сейфе обанкротившихся крикдемов. Возьмите, господа, хотя бы такое дело: с какой любовью и радостью мы вносим в свою комнату первый букет весенних цветов. Проходит неделя, он вянет, и мы выбрасываем его вон… на помойку. Что сие означает, господа? Разве это не факт? Так и с убеждениями. Вы улыбаетесь? Вам смешно? А я не шучу. Если бы господин директор потребовал уничтожить протокол, который я вчера составил на оптовика из-за того, что он скрыл свои доходы и не рассчитался с казной, я бы выполнил приказ безо всяких колебаний. Разве я вам открываю что-нибудь новое? Ведь это же наша повседневная работа!
Бумба-Бумбелявичюс не был ученым человеком, однако у него были врожденное чутье и дар красноречия. Его рассуждения о поражении крикдемов, о приходе к власти социалистов, о назначении нового министра волновали чиновников и выводили их из равновесия.
– Так, значит, – сжимая худые белые руки, говорил Пискорскис, – министр… уже не министр!.. Значит, господин директор – не директор?… Я – не я?
– Директор – не директор?… – взъярился Спиритавичюс. – Ну, это мы еще посмотрим! Цыплят по осени считают!.. Правильно, господин Уткин?
– Некогда смотреть, господин директор, – сердито продолжал Бумба-Бумбелявичюс, – необходимо действовать! Действовать серьезно, хладнокровно, без промедления. Нужно осознать создавшееся положение и возрадоваться тому, что бог послал. Господь дал нам зубы – даст и хлеба, – говаривали вы, господин директор. Тактика, господа; самое главное – тактика!
Бумба-Бумбелявичюс, заложив руки за спину и погрузившись в тяжелое раздумье, мерил шагами канцелярию. Он был сейчас хозяином положения, и чиновники ловили каждое его слово.
– Господа. Я на собственной шкуре испытал: кратчайший путь к победе – наступление. Нельзя ждать, пока нападут на тебя.
Тишина стояла такая, что стук пишущей машинки можно было принять за треск пулемета. Пискорскис глядел в окно на двух подпрыгивающих на веточке пташек и втайне завидовал их свободе и счастью. Пищикас, вытянув перед собой ноги, разглядывал их самым внимательным образом, еще и еще раз обдумывая непреложный закон естества: любая часть человеческого тела гибка и способна двигаться в самых разнообразных направлениях. Уткин, сгорбившись за столом, на чистой стороне протокольного бланка рисовал огромную жабу с лицом Бумбелявичюса.
– Первая наша задача, – продолжал после долгого размышления Бумба-Бумбелявичюс. – принести поздравления новому министру, изъявить ему свою полную преданность и заверить, что мы находимся в его власти, – а дальше все пойдет как по маслу.
Все уставились на Бумбелявичюса. Он предложил такой дерзкий и одновременно вполне осуществимый ход, что чиновники сразу воспрянули духом. Каждый пришел к глубокому выводу: надо жить! А раз надо жить, надо уживаться!
– Сатана!.. – прошипел Спиритавичюс.
– Кто сатана? – зло переспросил Бумба-Бумбелявичюс.
– Я всегда говорил, что господин Бумбелявичюс чертово отродье. Хе-хе-хе!.. – ласково улыбнулся Спиритавичюс.
Бумба-Бумбелявичюс торжествовал. Его смелость и дальновидность повергли всех в изумление. Высокие сапоги, которые он переставлял по полу канцелярии, блестели в лучах жаркого майского солнца. Пышные, защитного цвета, галифе и голубоватый пиджачок придавали ему облик деятельного и трезво мыслящего человека. Он не гонялся за модой, как Пищикас; Бумбелявичюс, по его собственным словам, всегда докапывался до сути жизни, а не болтался на ее поверхности.
– А что, – пойдем да и выразим свои сердечные симпатии новому правительству…
– Симпатии социалистам? – как змеи вздулись две жилы на лбу Спиритавичюса. – Нет, господа!.. В моем доме еще пребывает господь! Против семьи не пойду!
Бумба-Бумбелявичюс изучающе глянул на Спиритавичюса, хотел промолчать, но не вытерпел и сказал:
– О семейных делах, господин директор, поговорим в другой раз. Теперь не время. А поздравить и выразить доверие придется. О-бя-за-тель-но!.. Я знаю: в одном из министерств кто-то хотел остаться при своих убеждениях… Фью – и на улице.
– Так оно и есть, господин директор, – вынырнул из-за спины Бумбелявичюса Пискорскис. – Неприятное это слово «фью»…
– Черт подери, – заерзал на стуле Уткин, – приходит первое число, получать жалованье… а тебе фью!..
– Придется выкупать вексель, – вставил Пищикас, – а в кармане фью.
– Ах, страшное это слово «фью»…
– Вот господин директор говорил о семье, – напирал Бумба-Бумбелявичюс. – Да, вы – почтенный глава семьи, любите своих домочадцев, а семья немаленькая, нужно позаботиться о ее будущем. Правда, у вас есть дом. Ладно. А кто вам мешает, позволительно будет спросить, второй построить?… Для сына… для дочери?… Следовало бы и об этом подумать. Передвинут еще на несколько классов вниз, что тогда делать? Вспомните, господин директор, что ваша семья…
– Довольно, довольно! – схватился за голову Спиритавичюс. – Делайте со мной, что хотите, валите все на мою бедную голову, волоките чертову шкуру, пишите и вывешивайте хоть на воротах ада. Аугустинас! Воды!!!
– Все готово, господин директор! Прошу господа, – сказал Пискорскис, извлекая из ящика стола большой лист бумаги, на котором среди разноцветных орнаментов был каллиграфически выписан следующий текст:
«Его превосходительству господину министру финансов.
Имеем честь поздравить ваше превосходительство от имени чиновников балансовой инспекции и выразить полную преданность демократии. Сегодня у нас большой праздник. Для культурного человека нет ничего дороже свободы совести. Темные силы чернорясников долгие годы сковывали наш порыв в неведомые дали. Вон торгашей из церкви! Да здравствует свобода и братство!
Да здравствует гражданский брак!
Чему быть – того не миновать, а литовцу не пропадать!
Все равно, освободим порабощенный Вильнюс!
Валио!!!
Чиновники балансовой инспекции».
Бумба-Бумбелявичюс просиял, распростер руки, обнял Пискорскиса, прижался головой к его груди и, похлопывая его ладонью по спине, сказал:
– Молодец, господин Пискорскис… С таким товарищем в огне не сгоришь и в воде не утонешь. Спасибо тебе, спасибо!..
Пышный приветственный адрес пошел по рукам чиновников. Все почувствовали облегчение.
– Подпишемся, господа? – осведомился Бумба-Бумбелявичюс.
– Что-о-о?! – протянул Спиритавичюс. – Подписа-а-аться?!
– А как же, господин директор?…
– У тебя на плечах голова, господин Бумбелявичюс, или пустой горшок? Ты знаешь, что такое моя подпись?! Моя подпись – святыня. Моя подпись – мой враг. Я ничтожество перед своей подписью! Если я скажу: «Вон! Чтоб твоей ноги не было в моем кабинете», клиент поморщится, выругается, но в конце концов уйдет. И шабаш. Ему неплохо, и мне хорошо. А попробуй я подписаться под этими словами! Ты понимаешь, что было бы тогда?!
– Совершенно справедливо, господин директор, – подскочил Уткин. – Что такое вексель без подписи – клочок бумажки! А поставь свою подпись – петля на шее!
– На всякий случай я предложил бы пока обойтись без подписей, – многозначительно произнес Пищикас.
– Ладно, господа! – согласился Бумба-Бумбелявичюс. – Кому мы доверим вручить поздравление его превосходительству? Я считаю, нечего откладывать дело в долгий ящик.
– Господину Бумбелявичюсу!!! – закричали одни.
– Господину Пискорскису!! – отозвалось несколько голосов.
– Господа! – прервал чиновников Бумба-Бумбелявичюс. – Я охотно беру на себя эту миссию. Я думаю, что и господин Пискорскис тоже должен войти в депутацию. Ведь он автор этого прелестного произведения. Но, господа, тут невозможно обойтись без участия младшего персонала, который также преисполнен счастья по поводу победы демократии. Я предложил бы в состав делегации госпожу машинистку.
Резиденция министра находилась неподалеку – стоило только пересечь двор. Делегация, во главе которой вышагивал Пискорскис с красной папкой под мышкой, вскоре очутилась в приемной. Ее встретил старый седоусый швейцар. На стульях, расставленных вдоль стен, скучали какие-то субъекты. Столкнувшись с одним из посетителей, который взволнованно прохаживался под министерскими дверьми, Бумба-Бумбелявичюс вздрогнул: это был тот самый деятель партии ляудининков, который на памятном митинге сменил его на трибуне. Перед Бумбелявичюсом раскрылась бездна. «Он же все слышал, что я говорил о ляудининках! Он, конечно, дружок министра! Он обо всем расскажет ему, и моей карьере крышка!» Неожиданная встреча была для Бумбелявичюса более чем неприятной. Он всеми фибрами души возжелал, чтобы разверзлась, если не земля, то хотя бы дверь клозета, надеясь шмыгнуть туда, запереться и выжидать столько, сколько потребует ситуация. Но, к его счастью, раскрылась другая дверь – ведущая в кабинет министра, и субъект, которого он больше всего боялся, исчез за таинственным, отшлифованным взглядами посетителей, порогом.
– Господин Пискорскис, – растерянно промямлил Бумбелявичюс. – Я вспомнил про одну мелочь… Мне до зарезу нужно быть сейчас в одной фирме… Я, наверно, задержусь там… Не могли бы вы вручить поздравление без меня?… Я считаю, что мое присутствие вовсе не обязательно. Вручите, отвесите поклон и уйдете. Ну так до свиданья!
Не успел Пискорскис прийти в себя, как Бумба-Бумбелявичюс скатился по лестнице и скрылся. Первый помощник смекнул, что Бумбелявичюс исчез неспроста, что он, плут, ловчит. Пискорскису встреча с министром тоже не обещала ничего отрадного. Его передергивало от мысли, что придется кланяться, угождать, улыбаться, когда на душе кошки скребут. Бр-р-р! – пробрала его дрожь. Он внимательно посмотрел на машинистку и решил, что осторожность никогда не повредит и что в конце концов с этой миссией вполне справятся младшие чины инспекции. Кому как не им вручать адрес? Это ведь так демократично! Министра приветствует низшее сословие! Превосходно!
– Знаете что?! Мне кажется, придется еще долго ждать. Видите, какая очередь?… У меня осталось небольшое дельце в канцелярии. Я мигом… А если не успею… Все изложено на бумаге… Вручите, отвесите поклон и уйдете… – Пискорскис торжественно передал красную папку машинистке и удалился по ковровой дорожке.
Гражданин, с которым Бумба-Бумбелявичюс не хотел встречаться лицом к лицу, недолго пробыл у министра; он повертелся в приемной и куда-то исчез. Из-за колонны появился Бумба-Бумбелявичюс.
– Вы все еще ждете? Где же господин Пискорскис? Ушел? Неужели?… Я думаю, мы не станем его ждать. Дайте сюда папку! Я пойду первым, а вы за мной!..
Бумба-Бумбелявичюс прижал локтем папку, проверил двумя пальцами узел галстука и взялся за резную ручку двери министерского кабинета.
Второй конец палки
Валериёнас Спиритавичюс боялся социалистов, как черт ладана. Результаты выборов в третий сейм он воспринял как глубокое несчастье. Тертый калач, он, правда, всегда умел приноровиться к изменившейся обстановке. Но бывали минуты, когда директор, одолев «лишнюю чарку», впадал в уныние; его мозг размягчался, и житейская мудрость отказывалась ему служить.
– Говорю вам, дети мои, – распинался перед чиновниками Валернёнас Спиритавичюс в отдельном кабинете нового столичного ресторана под поэтическим названием «Рамбинас», – через семь дней родится Христос и искупит все наши грехи и мирские несправедливости… Правда, господин Уткин?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20