А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Может быть, действительно ему посчастливилось больше, чем мне.
Стремглав бросился я бежать к берегу.
Расстояние, казавшееся мне с высокого места таким близким, все время как бы растягивалось у меня на глазах, и через час я уже должен был умерить свой бег, потому что мелькающие передо мной деревья стали сливаться в одну сплошную стену и в глазах плыли огненные пятна.
Я спустился вниз и перестал видеть море. Ноги мои по щиколотку уходили в илистую почву, и это очень замедляло мой бег.
Наконец я снова очутился на высокой гряде песка, нанесенного прибоем, и увидел наши корабли, идущие мне навстречу.
Добежав до берега, я кинулся в воду. Холод охватил все мое тело колющей болью, но я изо всех сил рассекал волны. Доброжелательные руки вытащили меня и внесли на палубу. Несколько минут я лежал с открытым ртом, как рыба, выброшенная на песок.
– Где Орниччо? Почему мы возвращаемся? Почему стреляли? До каких пор вы дошли?
Я задал бы еще тысячу вопросов, если бы Диего Мендес не пришел сказать, что меня требует к себе адмирал.
Шатаясь и держась за плечи матросов, я поднялся и направился к адмиральской каюте.
– Вы отдали распоряжение возвращаться на Эспаньолу? – спросил я, распахнув дверь.
Господин, склонившись над столом, рассматривал большую, разложенную перед ним бумагу.
– Да, – сказал он, рассеянно глядя на меня, – разве ты не слышал нашего сигнала?
– Вы нашли Орниччо?! – крикнул я. – Тысячи примет говорят за то, что он где-то поблизости.
– Посмотри, что здесь написано, – сказал адмирал, протягивая мне бумагу.
Я мельком заглянул в нее и узнал почерк королевского нотариуса, взятого нами на всякий случай в плавание. Меня мало интересовала сейчас эта бумага.
– Мы отправляемся на поиски Орниччо, правда ведь, мессир? – спросил я, задыхаясь от волнения.
– Нет, – ответил адмирал, – мы возвращаемся на Эспаньолу.
Кровь звенела у меня в ушах, я дышал, как загнанная лошадь.
– А что же будет с Орниччо? – пробормотал я, чувствуя, что теряю силы. – Вспомните, господин, предсказание мавра. Может быть, приближается час его исполнения.
– Мы ошиблись, – спокойно сказал адмирал, покусывая ногти.
Порыв злобы, вызванный спокойствием этого человека, внезапно вспыхнул во мне.
– Разве не повторяли вы ежеминутно, – крикнул я, забывая сан того, кто находился передо мной, – разве ежеминутно вы не твердили: «Мавр не может ошибаться»?!
– Никто и не говорит, – ответил адмирал холодно, – что ошибся мавр. Ошиблись мы с тобой.
Я, оторопев, смотрел на него. Лицо мое, очевидно, было таким измученным, что господин с внезапной мягкостью в голосе сказал:
– Выслушай меня, и ты тотчас же поймешь, что я прав. Садись тут, рядом со мной.
Это была большая честь – сидеть рядом с господином. Но в тот момент, не думая об этом, я опустился на скамью.
– Припомни, что сказал мавр, – еще мягче произнесадмирал. – «Твоя судьба неотделима от судьбы юноши с черными глазами: он отведет от тебя беду, он спасет тебя от смерти, и он же возложит на твою голову корону».
– Так почему же вы не спешите соединиться с ним? – спросил я в волнении. – Разве вас так мало беспокоит ваше будущее?
– Я спешу соединиться с ним, – торжественно ответил адмирал.
И слабая надежда проникла в мое сердце. Может быть, он получил сведения, что Орниччо уже возвратился на Эспаньолу?
– Но мы с тобой ошибались, Франческо, – медленно сказал адмирал, как бы говоря сам с собой, – да, конечно, мы ошибались, и этот юноша не Орниччо.
От изумления я всплеснул руками. Не обращая внимания на мой жест, адмирал продолжал:
– Человек, судьба которого неразрывно связана с моей судьбой, это, конечно, не Орниччо, а дон Алонсо Охеда. Нужно быть слепым, чтобы не понять этого сразу. Не он ли спас меня от заговорщиков? Не он ли постоянно помогал мне?. А друг твой жив, – сказал он, кладя мне руку на плечо.
Вне себя, я сбросил с плеча его руку. Я не чувствовал ни страха, ни почтения к этому человеку.
– А ваше второе обещание, господин, – сказал я, чувствуя, что еще одна минута – и он мне велит замолчать. – Почему вы повернули назад? Вы же хотели получить явные указания, что мы доплыли до берегов Катая, а теперь вы поступаете, как неразумное дитя, бросающее надоевшую ему игрушку.
К моему удивлению, адмирал, не обращая внимания на мою грубость, безмолвно протянул мне бумагу.
Слезы злобы и отчаяния выступили у меня на глазах. Я думал о том, что обманом хотел заставить адмирала отправиться на поиски Орниччо, и вот теперь этот обман обратился против меня.
Я посмотрел на протянутую мне бумагу, увидел толстые печати королевского нотариуса, несколько подписей, а под ними бесчисленное количество крестов.
Голова моя кружилась, и я не понимал, что делаю.
– Ты прочел этот документ? – спросил адмирал, выпрямляясь с гордостью.
– Нет, – сказал я, с ненавистью глядя на него, – но я вижу здесь множество крестов. Очевидно, эта бумага составлена неграмотными людьми.
– Отчаяние ослепляет тебя, – сказал адмирал с неприсущей ему мягкостью. – Взгляни на эту бумагу, и ты поймешь, почему я с такой спокойной уверенностью покидаю эти берега.
– Это нотариальное свидетельство, – сказал я. Злоба душила меня, и я не мог удержать своего языка. – Может быть, вы решили сделать купчую и приобрести в полное владение эти плодородные земли? – спросил я, делая жест по направлению к унылым и бесплодным отмелям.
В каюту вошел командир «Ниньи» и получил распоряжение адмирала направить путь корабля в открытое море.
– Что же, прочел ты уже этот документ? – спросил еще раз господин.
Глаза мои были полны слез, буквы дрожали и расплывались.
Взяв из моих рук бумагу и подняв ее над головой, адмирал произнес торжественно:
– Прочти его внимательно, Франческо Руппи. Этот документ свидетельствует, что весь без исключения экипаж нашей флотилии, все восемьдесят человек – командиры, офицеры и матросы – под присягой у нотариуса показывают, что после долгих испытаний и тревог мы добрались наконец до берегов Катая, называемого в этой местности Кубой, и что при желании мы могли бы вернуться в Испанию сушей. Как видишь, – добавил адмирал поспешно, – здесь оговорено, что каждый, кто вздумает отказаться от своих нотариально засвидетельствованных слов, если он офицер, уплачивает штраф в десять тысяч мараведи, а если матрос – получает сто ударов плетью, а затем у него вырывают язык. Этот документ я пошлю в Испанию, – продолжал адмирал. – И пускай теперь перед престолом их величеств клеветники попытаются обвинить меня во лжи.
Я молчал. Я никогда еще не слышал о таких нотариальных документах. Мне хотелось возразить против ударов плетью и вырывания языков, но страшная усталость сковала все мои члены.
Ведь не силой же, в конце концов, понудил адмиралвзгляд. – Как не понимаешь ты, что я избран для великих дел и неразумно отрывать меня от них ради какого-то мальчишки!. Разве не присутствовал ты при предсказаниях мавра и не видел короны, которой суждено увенчать мою голову? А линии, исчезнувшие с карты? Разве этого не достаточно, чтобы убедить тебя, что на мне почил дух божий? Как же хочешь ты, чтобы я занимал свои мысли переживаниями ничтожнейшего из ничтожнейших? Разве слон, ступая своей тяжелой ногой, может думать о муравье, которого он, может быть, раздавит в своем победном шествии?!
Прежний огонь загорелся в голубых глазах адмирала. Выпрямив стан, с гордо откинутой головой, он стал походить на адмирала Кристоваля Колона, которого я знал до того, как его истомила лихорадка и иссушило страшное солнце.
– Следует ли мне так понимать вас, господин, – спросил я, – что высокие дела не оставляют вам времени позаботиться о том, кто для вас готов был пожертвовать своей жизнью?
Мои вызывающие слова тотчас же согнали добрую улыбку с лица адмирала, и, нахмурившись, он сказал:
– Что бы я ни думал и что бы ни собирался предпринимать в дальнейшем, тебе я не стану давать отчет в своих мыслях и поступках. Что мне за дело до жизни Орниччо, твоей и еще сотни вам подобных! Ты прав, такой избалованный слуга не может уже хорошо служить господину. Завтра ты пришлешь ко мне Хуана Росу. Жалко, что здесь нет Хуана Яньеса.
Если бы не последние слова господина, я, может быть, спокойно вышел бы из каюты. Но упоминание о Яньесе Кроте взбудоражило меня. Я остановился в дверях, слыша, как где-то в горле стучит мое сердце.
– Хуан Яньес отличный слуга! – сказал я. – И, хотя нельзя говорить дурно о мертвых, я много мог бы вам сообщить о нем. И о карте, которую вы мне велели перерисовать в Палосе, и об исчезновении морских течений, а также и о золотой короне, которую предсказал вам мавр. Если вы сочтете это непочтительным с моей стороны, вы немедленно велите мне замолчать.
Взглянув на адмирала, я увидел, что кровь мгновенно сбежала с его лица и потом опять вернулась, окрасив его щеки в багровый цвет.
– Говори! – произнес он.
– Когда господин отказывает слуге, – продолжал я, отлично понимая, что этого не должен говорить, – то он перечисляет все его проступки, всю разбитую посуду, пропавшие вещи и неаккуратно выполненные поручения. Вы были так великодушны, господин, что, отпуская меня, не сделали никаких замечаний относительно моих провинностей. Но моя собственная совесть мешает мне уйти от вас, не исповедовавшись перед вами в своих проступках. Говорить мне дальше?
– Говори! – велел адмирал, и что-то жалкое и тревожное промелькнуло в его взгляде.
Я почувствовал стеснение в сердце, пот выступил у меня на лбу. Как хорошо было бы, если бы адмирал затопал на меня ногами и выгнал из каюты!
Не лучше ли мне упасть к его ногам и вымолить прощение? Имею ли я право смущать покой этой гордой души?.
Но разве жалкий муравей хоть на одну минуту может смутить покой наступающего на него слона?
– С чего мне начать? – спросил я в надежде, что господин немедленно велит мне замолчать.
– Ты упомянул о карте Кальвахары, – сказал адмирал. – Объясни, что ты имел в виду.
– Господин, – начал я, – в Палосе вы мне приказали перерисовать карту. Она принадлежала человеку, больному проказой.
– Да, – перебил он меня, – я знаю, я виноват перед тобой. Но разве ты поймешь побуждения, которые руководили мной?
Он взял со стола карту нашего путешествия и нотариальный документ и, как видно, хотел мне что-то объяснить.
– Эту карту похитил у вас, – сказал я, – Яньес Крот, которого вы считали таким верным слугой. Он подменил ее другой, на которой не были нанесены ни морские течения, ни градусы широты и долготы. Отсутствовали на ней и острова, которые я так тщательно вырисовывал на вашей карте. Не думаю, чтобы Крот мог сам вычертить вторую карту, но кто бы это ни сделал – сделал для того, чтобы сбить вас с правильного пути. Вы же сочли это за проявление промысла божьего.
– Дальше! – сказал адмирал. – О великом кристалле. Я боялся поднять на него глаза.
– По пути в Геную, – продолжал я, – мне посчастливилось оказать услугу одному мавру, у которого я вправе был искать потом помощи. Зная ваше пристрастие к гаданию, я убедил его уверить вас, что судьба ваша неразрывно связана с судьбой Орниччо. Я сделал это для того, чтобы поскорее отыскать моего друга.
– Это ложь! – крикнул адмирал хрипло. – Я сам видел в глубине кристалла то, о чем ты говоришь.
– Я смотрел в самую глубину камня, – возразил я, – и видел только сверкание граней и темные жилки, вы же видели то, что вам подсказывал мавр и чего хотел я.
– Дальше! – сказал господин. – А корона? А рыцарь Алонсо Охеда?.
Подобно камню, брошенному в пропасть сильной рукой, я уже не мог остановиться.
– Это все вымысел мавра, придуманный нами для того, чтобы побудить вас искать Орниччо, – ответил я.
Он пробормотал что-то, и я поднял на него глаза.
Страшная своей неподвижностью нечеловеческая маска смотрела на меня – белое как снег лицо с синей тенью вокруг глаз, носа и рта, с запавшими мертвыми глазами. Бумага выскользнула из его рук и упала на пол.
Я протянул ему ее, но он даже не повернул глаз на мое движение.
– Этот нотариальный документ, – сказал я, – тоже не принесет вам славы: матросы подписали его, исключительно желая избавиться.
Страшный, душераздирающий вопль вырвался из груди адмирала.
Я никогда не слышал, чтобы так кричал мужчина. Когда Франческо Урбани попал меж двух галер и ему раздавило грудь, мать его, Катарина Урбани, так кричала над его гробом.
Этот безумный крик растопил ту ужасную глыбу льда, которую вот уже на протяжении многих недель я ощущал на месте своего сердца.
Я бросился к адмиралу, но так как стол мешал мне к нему подойти, я подполз к нему на коленях, схватил его руку и стал осыпать ее поцелуями.
– Господин, – говорил я, – простите меня! Эти душные испарения и это страшное солнце делают людей безумными. Забудьте мои слова, если это возможно, а если нет, закуйте меня в цепи и бросьте в тюрьму, чтобы я до конца жизни оплакивал свою вину перед вами!.
Почувствовав, что тело адмирала валится на меня, я вскочил на ноги, чтобы его поддержать.
Страшная судорога исказила его лицо, а руки со скрюченными, как когти, пальцами окостенели.
ГЛАВА IX
Возвращение в Изабеллу
Я поднял это огромное тело, поражаясь его легкости, и уложил на постель. Я расстегнул его ворот и пояс, чтобы облегчить дыхание, но его лицо не покидал синеватый, трупный оттенок.
Я освежил водой его виски, но это не помогало; тогда я поднялся наверх и позвал врача синьора Риего, помощника доктора Чанки.
Свыше четырех часов провозился он и наконец, приложив ухо к груди адмирала, произнес:
– Хвала господу, сердце бьется спокойно. Адмирала постиг удар, но он останется жить.
Несмотря на позднее время, люди команды «Ниньи» толпились у дверей каюты с испуганными лицами.
Я остался дежурить подле адмирала, но сел за его изголовьем, чтобы, когда он придет в себя, лицо мое не навело его на дурные воспоминания.
Я просидел несколько часов, ежеминутно меняя холодные примочки на его голове и прислушиваясь к его слабому дыханию.
«Святой Франциск Ассизский, мой покровитель, – молился я, – если господин мой останется жив, я по возвращении в Европу немедленно отправлюсь в Бискайю на богомолье к святой деве, я никогда больше не стану думать о плаваниях и путешествиях, потому что вот к каким результатам привела меня моя пагубная страсть. Я оставил добрейшего синьора Томазо, несмотря на его мольбы и уговоры, я вовлек Орниччо в это путешествие, заставляющее его сейчас скитаться с дикими индейцами вдали от родины. Злое солнце распалило мой мозг, и в охватившем меня бешенстве неразумным словом я нанес смертельный удар моему высокому господину. «– Франческо! – вдруг раздался слабый голос адмирала.
Не веря своим ушам, задыхаясь от радости, я бросился к нему.
– Ты здесь? – спросил он, нащупав мои руки. – Не оставляй меня. Как я плохо вижу! Что это со мной?
И, положив мне голову на грудь, он вдруг зарыдал безутешно, как маленький ребенок.
Я не мог этого перенести. Сердце мое разрывалось от жалости. Задыхаясь от рыданий, я гладил его волосы и называл его самыми нежными именами.
– Успокойтесь, господин, – говорил я, – вспомните о славе, которая вас ожидает! Подумайте о своих сыновьях, о королеве, которая ждет от вас известий.
– Дай мне выплакаться, – сказал господин жалобно, и. так как я с беспокойством вглядывался в его лицо, он добавил: – Смотри, смотри, не каждый день приходится видеть, как плачет вице-король Индии и адмирал Моря-Океана!. Что это? – обратил он внимание на валяющийся на полу нотариальный документ. – Подними его, – велел он мне.
Я испуганно хотел отложить бумагу в сторону, чтобы она не напомнила господину моих жестоких слов, но он тотчас же взял ее из моих рук.
Он развернул документ и стал пристально в него всматриваться.
– Как плохо служат мне глаза! – сказал он, откидываясь назад. – Но, – продолжал он с гордостью, – я так хорошо запомнил текст этого свидетельства, что могу его повторить в любое время дня и ночи. Но почему это я лежу в постели? – оглянувшись по сторонам, спросил он с беспокойством.
– Вы почувствовали себя утомленным, и я раздел вас и уложил в постель, – поспешно ответил я.
– Ты мой верный слуга, – сказал господин растроганно, – и я по-царски награжу тебя, когда мы вернемся в Кастилию. Да, так о чем же мы говорили? Я повторяю тебе, что, покончив со своими делами, немедленно отправлюсь на поиски Орниччо.
Господин мой, адмирал Кристоваль Колон, потрясенный постигшим его ударом, забыл все, что произошло между нами здесь, в этой маленькой каюте.
Больше месяца еще промучились мы, стараясь, обогнув южный мыс острова, добраться до Изабеллы.
Страшная буря разъединяла наши суда и отбрасывала назад флотилию. Господин, оправившийся после удара, не имел еще, однако, сил выходить из своей каюты. Его зрение сильно ослабело, а ноги отказывались служить.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36