А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Только почему мне так не хочется просыпаться?

Тоннель
Поезд остановился прямо в тоннеле. Причем первый вагон уже вышел из тоннеля, а последний ещё не вошел. Неожиданная остановка огорчила всех, кроме пассажира из последнего вагона. И не потому, что в его вагоне было светлей, чем в других, а потому, что недалеко от тоннеля жил его отец. Каждый отпуск проезжал пассажир через этот тоннель, но отца не видел уже много лет, так как остановки здесь поезд не делал. Пассажир высунулся из окошка и окликнул проводника, который разгуливал вдоль поезда:
– Что случилось?
– Да при выходе из тоннеля рельс лопнул.
– А скоро поедем?
– Да не раньше, чем через четыре часа, – сказал проводник и двинулся обратно, на другой конец тоннеля. Прямо напротив последнего вагона находилась телефонная будка. Пассажир сошел с поезда и позвонил отцу. Ему ответили, что отец на работе, и дали номер рабочего телефона. Пассажир позвонил на работу.
– Сынок?! – почему-то сразу узнал его отец.
– Я, батя! На целых четыре часа.
– Какая жалость, – расстроился отец. – У меня до конца работы как раз четыре часа.
– А нельзя отпроситься?
– Нельзя, – ответил отец. – Работа срочная. Ну да я что-нибудь придумаю.
Пассажир повесил трубку.
Проводник как раз возвращался из тоннеля.
– Едем через два часа, – объявил он.
– Как – через два?! – ахнул пассажир. – Вы же обещали: через четыре!
– Так ремонтник думал: за четыре отремонтирует, а теперь говорит: за два, – объяснил проводник и двинулся обратно, на другой конец тоннеля.
Пассажир бросился к телефону:
– Отец! Тут, понимаешь, какое дело: не четыре часа у меня, а два!
– Какая досада! – огорчился отец. – Ну да ничего, поднажму маленько – может, за час управлюсь.
Пассажир повесил трубку. Из тоннеля, насвистывая, вышел проводник:
– Такой ремонтник попался хороший! За час, говорит, сделаю!
Пассажир бросился к телефону:
– Отец! Извиняй! Не два часа у меня, а час!
– Вот незадача-то! – приуныл отец. – В полчаса я, конечно, не уложусь.
Пассажир повесил трубку. Из тоннеля как раз возвращался проводник:
– Ну, анекдот! Там работы, оказывается, на полчаса.
– Что ж он голову-то морочит?! – закричал пассажир и бросился к телефону. – Отец! А за десять минут не сделаешь?
– Сделаю, сынок! Костьми лягу, но сделаю!
Пассажир повесил трубку. Из тоннеля, играя прутиком, вышел проводник:
– Ну и трепач этот ремонтник! «Столько работы, столько работы!» А там делов-то на десять минут.
– Вот гад! – прошептал пассажир и набрал номер. – Отец, слышь? Ничего у нас не выйдет. Там гад один обещал стоянку четыре часа, а теперь говорит: десять минут.
– Действительно – гад, – согласился отец. – Ну да не отчаивайся: сейчас кончу!
– Все по вагонам! – донесся из тоннеля голос проводника.
– Прощай, отец! – крикнул пассажир. – Не дали нам с тобой встретиться!
– Погоди, сынок! – шумно дыша, закричал отец. – Я уже освободился! Не вешай трубку!
Но пассажир уже вскочил в вагон.
При выезде из тоннеля он заметил будку путевого обходчика, а в её окне – старика. Он вытирал кепкой мокрое лицо и радостно кричал в телефонную трубку:
– Освободился я, сынок! Освободился!
Но стук колес заглушал его слова…

Сила искусства
Я считаю, с пьянством надо бороться. И не последнюю роль в этой борьбе играет искусство. А что делает наш бригадир Кузьмич? Заваливается на днях в раздевалку и говорит:
– После работы – культпоход в музей. Будем там бороться с пьянством.
Зубов, слесарь наш, ему объясняет:
– Чего мы, туристы – по музеям околачиваться? После работы надо отдыхать от борьбы с пьянством!
Кузьмич говорит:
– Нет, чувырло! Ты у меня в музей почапаешь – повышать свой низкий культурный уровень!
В общем, после работы мы все как один вышли в музей.
Ну, разделись, конечно. Закурили. Кузьмич говорит:
– Покурите – не расходитесь. ещё экскурсовод, наверно, будет. Изучайте пока это полотно.
Смотрим – действительно полотно висит. На окне. Изображает орнамент. А рядом с полотном – картина. Над урной. Изображает бутылку. Сбоку тень пририсована в виде костыля. И слова какие-то написаны. По-русски, кажется. Только мы прочесть не успели, потому что экскурсовод подошел. И вовсе не на мумию похожий, как Кузьмич обещал. А такая маленькая девушка, но в очках.
Зубов её спрашивает:
– А правда, что мумия – это жена фараона?
Девушка говорит сквозь нос:
– Нет, мумия – это забальзамированный фараон.
Зубов говорит:
– Значит, он так бальзама наклюкался, что мужскую силу потерял?! И женщиной заделался?!
Кузьмич говорит:
– Не так. Если фараон был плохим, его убивали, а если хорошим, из него делали мумию.
И тут вся наша экскурсия подходит к такой полукруглой картине. На ней старинная мамаша с пацаном зафиксирована.
Зубов спрашивает эту мумию в очках:
– А чего это у них тарелки на голове? Они чего, пьяные?
– Не задавай девушке глупых вопросов! – говорит Кузьмич. – Раз тарелки на голове, значит, художник был пьяным.
Эта девушка очки сняла и говорит:
– Вопрос поставлен интересно. Над головой мадонны, как и младенца, – нимб – символ святости. А «мадонна» по-итальянски означает «мать».
Ну, мы, конечно, молчим, делаем вид, что не замечаем девушкиных ошибок. Потому что, во-первых, не «мадонна», а «мадера». А во-вторых, это не мать, а муть. Хотя после нее действительно чувствуешь, будто тебе на голову нимб надели. Только размера на два меньше.
Перешли к следующей картине. Девушка-экскурсовод говорит:
– Картина называется «Завтрак крестьянина». Тяжела была крестьянская доля. От зари до зари работал крестьянин в поте лица. Вот и сейчас он выпил бутылку самодельной наливки и, доев последний кусок хлеба, на целый день уйдет в поле.
Зубов говорит:
– А мне кажется, в бутылке маленько осталось.
Кузьмич его в бок толкает: не сбивай, мол, с мыслей экскурсоводку!
Экскурсоводка говорит:
– Следующая картина – «Пир богов».
– Вот черти! – говорит Зубов. – Целую канистру раздавили!
Экскурсоводка спокойно продолжает:
– А эта картина принадлежит кисти такого-то неизвестного художника такой-то половины века. Называется «Натюрморт». Что в переводе означает
– "мертвая натура".
– А как живой! – говорит Зубов. – Мы таким натюрмортом вчера закусывали.
– Правильно! – улыбнулась экскурсоводка. – Изображение закуски – это натюрморт.
– А изображение лица, – говорит Зубов, – это натюрморда.
И тут действительно подходим к изображению лица. Только – не целиком, а до пояса.
Экскурсоводка говорит:
– Перед вами – «Кающаяся Магдалина».
– Икающая, – говорит Зубов. – После этого всегда хорошо икается.
Экскурсоводка говорит, заикаясь:
– А это – «Утро стрелецкой казни».
Зубов говорит:
– Точно! С вечера так напьешься «Стрелецкой», что утром хоть голову отрубай!
Экскурсоводка говорит, икая:
– А это – картина «Иван Грязный выпивает со своим сыном».
И тут нам всем стало ужасно жалко за экскурсоводку. И мы говорим Зубову:
– Все! Поиздевался! Беги вниз и бери пять по ноль семь. Или семь – по ноль пять.
В общем, экскурсию мы в подворотне заканчивали. Сначала белое пили по-черному. А потом красное – до посинения. Зубов все время мадонну вспоминал. Только нашу. И только когда падал. Кузьмич его три раза перекрестил. Бутылкой. А он за это Кузьмичу нимб попортил.
Нет, с пьянством надо что-то думать. Может, музеи закрыть, к свиньям? Или портреты древних алкоголиков замазать? Только печень их пускай висит. Проспиртованная. Потому что великая она – эта сила искусства!
Аппарат профессора Коро

– Но если никто не виноват, как же объяснить взрыв в лаборатории?
– Это был не взрыв.
– Почему же тогда погиб профессор?
– Он не погиб.
– Где же он?
– В этой комнате.
– Но я вижу лишь дым.
– Это и есть профессор.
– Нет, так у нас дело не пойдет, – инспектор откинулся на спинку кресла. – Начнем сначала. Итак, вы утверждаете, что в лаборатории никого не было, кроме вас и профессора Коро?
– Совершенно верно, – сказал доктор Сислей.
– Как же призошел взрыв?
– Это был не взрыв, – ответил доктор. – Обыкновенная вспышка, сопровождающая освобожденную энергию.
– Освобожденную от чего?
– От профессора, разумеется. Сейчас его энергии хватает только на то, чтобы удерживаться в газообразном состоянии.
– Но, убейте меня, я не понимаю, как он дошел до такого состояния!
– При помощи своего нового аппарата. Человек сначала размягчается, потом разжижается, а потом распыляется.
– А как же обратно?
– Очень легко! Запоминающее устройство помнит связь атомов твердого профессора, а конденсатор при необходимости сконденсирует его из газообразного.
– Потрясающе! А что дает это изобретение?
– Полный отдых всех членов организма, ликвидацию избыточного веса за счет увеличения роста, смену пола на противоположный, траспортировку человека в любой форме, как то: баллон, бутылка, ящик, полиэтиленовый пакет, газопровод…
– Гениально придумано! – воскликнул инспектор. – А теперь я скажу, что дает это вам, доктор Сислей. Место заведующего лабораторией! Но сделали вы это топорно. Убив профессора, топором вы растворили его в кислоте и ждали до тех пор, пока он не испарится. А потом имитировали взрыв.
– Но… – возразил было доктор.
– Спокойно! – инспектор перегнулся через стол. – Не надо пускать мне пыль в глаза! То, что вы не физик, я понял сразу: когда заметил отсутствие крови. Вы химик, Сислей! Не отпирайтесь!
– Да, – прошептал доктор. – Но у меня есть алиби.
– Что ж, – сказал инспектор. – Каждый имеет алиби, пока его не начали допрашивать. Только без этих штучек!
Но доктор уже щелкнул выключателем…
Когда снова зажегся свет, посредине комнаты стоял профессор Коро.
– Рад вас видёть, инспектор! – сказал он.
– Я тоже, – кивнул инспектор седеющей прямо на глазах головой. – Но славы таким путем вам не добиться. Думаете, я не слышал, как вы стояли за дверью и подслушивали наш разговор? Ваше изобретение – фикция чистейшей воды!
– Не более, чем ваша должность, – парировал профессор. – Вы не первый агент, которого засылает к нам Строительно-Разведывательное Управление.
– Ложь! – крикнул инспектор, выведенный из равновесия.
– Успокойтесь, – мягко сказал профессор, и его лучистая улыбка осветила инспекторское лицо…
В то же мгновение инспектор вспыхнул и испарился.
– Ну и запах! – поморщился профессор. – Откройте форточку, доктор!
Случай с литературоведом
Литературовед Кротов ехал из Ленинграда в город Пушкин, чтобы принять участие в Пушкинских чтениях.
Глядя на унылые картины, пробегавшие за окном, он размышлял о связи литературы и литературоведения и не заметил, как подъехал к Царскосельскому лицею.
Кротов вылез из кареты и сразу опьянел от кислорода.
– Ну, слава государю, успели-с! – сказал ему швейцар с седыми баками.
– Лицеисты все в сборе.
Кротов скинул швейцару меховую шинель и, поскрипывая высокими сапогами, поспешил за каким-то кавалергардом.
"Хорошо придумано, – ещё ничего не понимая, мысленно отметил Кротов.
– Только как же я проморгал, когда автобус на карету меняли?"
Наконец они пришли. Зала была уже полна. Долетали обрывки фраз: «Экзамен… Словесность…» Незнакомая дама обратила на Кротова свой лорнет и учинила ему улыбку.
Вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Кротов повернулся и обмер: рядом с ним за длинным экзаменаторским столом сидел Державин. Правда, уже старик. Нет, это был не сон. Маститый поэт екатерининской эпохи насупил брови и спросил литературоведа:
– Ну что, начнем?
– Как вам будет угодно, – пролепетал Кротов и, подумав, робко добавил: – с!
В то же мгновение на середину залы вылетел курчавый мальчуган и с жаром стал читать свою оду «Воспоминания в Царском Селе».
Кротов вспотел. Он впервые видел живого Пушкина.
Но тут же поймал себя на мысли, что думает совершенно о другом: «Как жить? Где работать?! О ком писать?!!»
И даже после бала, утомленный, наш литературовед долго не мог прийти в себя. «О ком писать, – думал он, засыпая, – если даже Пушкин ничего такого ещё не создал?!»
Проснулся Кротов в середине ночи. «Ничего не создал?!» Он вскочил с постели.
– Так зачем же я буду писать о Пушкине? Хватит! Теперь я сам себе Пушкин!
Кротов положил перед собой пачку чистой бумаги и, умакнув гусиное перо в чернила, начал сочинять:
Мой дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог, Он уважать себя заставил И лучше выдумать не мог…
Сочинялось легко.
– И без всяких черновиков! – радовался он. – Сегодня же отнесу к издателю.
Но через несколько минут наступил творческий кризис. Наизусть «Евгения Онегина» Кротов не помнил.
– А изложу-ка я его прозой! – решил он и написал: «Надев широкий боливар, Онегин едет убивать время, что наглядно рисует нам образ лишнего человека».
– Не то! – выругался про себя Кротов и все зачеркнул. – Так теперь пусть другие литературоведы пишут: «В своём романе „Евгений Онегин“ отец русской литературы Кротов с потрясающей полнотой раскрыл нам всю пустоту светского общества». Белинский. Светского общества… – повторил Кротов.
Ему припомнилась незнакомка с лорнетом. Красивая женщина, а из светского общества! И все присутствовавшие на экзамене – из светского общества! И даже он, Кротов, тоже из светского общества!
– Да меня за это светское общество!..
Кротов сжег неоконченный вариант «Евгения Онегина» и дал себе честное слово – никогда в жизни больше не быть Пушкиным.
– Напишу-ка я о том, что мне ближе, – сказал он и, положив перед собой новую пачку чистой бумаги, написал сверху: «Преступление и наказание. Кротов».
– Этим бессмертным произведением я вынесу суровый приговор всему буржуазному индивидуализму! – воскликнул он и тут же осекся, живо представив себе карающую десницу шефа жандармов Бенкендорфа.
– На какие ж гроши мне теперь жить?! – чуть не зарыдал Кротов. – Комедию, что ли, писать?! – и написал на новом листе: «Ревизор», – но, вспомнив, каким суровым нападкам подвергнется гоголевское творение Кротова, схватился за голову:
– Что делать?
И тут же поспешно добавил:
– Чернышевский. Ему принадлежат эти слова, а не Кротову.
– Кротову! – прогремел над ним железный голос.
Воздух наполнился азотом, водородом и выхлопными газами. Дышать стало легче.
– Слово предоставляется литературоведу Кротову! – повторил голос.
Все зааплодировали.
Кротов будто пробудился ото сна. Он взошел на трибуну, опустил пониже микрофон и с особой проникновенностью начал:
– Мы собрались на этот чудесный праздник, чтобы почтить память Пушкина, патриота-гражданина, борца с самодержавно-крепостническим строем!..
Двойной блок
Нет, раньше донжуаном Горохов не был. В любви ему не везло по той простой причине, что он не встречался с женщинами. А не встречался он потому, что был слабосильным.
Но однажды с ним произошел случай, который в корне изменил всю его жизнь.
Горохов возвращался с работы позже обычного. На улице уже было темно, когда к нему приблизились двое и спросили время вместе с часами.
У Горохова екнуло под коленкой, и он, понимая, что делает не то, тихо позвал на помощь.
Редкие прохожие, в глубине души сочувствуя ему, быстро переходили на другую сторону и исчезали во мраке.
Тогда Горохов, уже совсем не понимая, что делает, снял часы и принялся их заводить.
Тогда-то и появилась из темноты эта девушка и прежде, чем Горохов успел опомниться, выбросила вперёд ногу и крикнула: «Йя!».
Один из двоих сразу упал, а другой стал медленно оседать.
Девушка протянула Горохову руку и сказала:
– Вера.
– Горохов, – ответил Горохов, соображая, что лучше: поцеловать ей руку или пожать?
Ему стало не по себе. «Лучше бы они часы у меня отобрали», – подумал он и, чтобы как-то разрядить обстановку, брезгливо сказал:
– Пойдемте отсюда, Вера.
Они пошли рядом. Пахло мокрой сиренью. Горохов ловко сломал одну веточку и вручил Вере:
– Здорово вы их все-таки!
– Ой, это совсем не трудно! – рассмеялась Вера. – Обыкновенное каратэ. Вот бейте меня!
Горохов смутился. Он не знал, как должен вести себя джентльмен с дамой в такой ситуации, и деликатно спросил:
– В какое место желаете?
– В любое, – сказала Вера. – Можно – в челюсть.
Горохов осторожно ударил.
– Сильней, – сказала Вера и стала в стойку.
Горохов ударил ещё раз. Но удар его до цели не дошел.
– Это блок, – просто сказала Вера. – А теперь снизу.
Горохов размахнулся и что есть силы ударил девушку в живот. Но рука его опять наткнулась на преграду.
– Это нижний блок, – объяснила Вера.
– А если сзади? – вошел в азарт Горохов и засучил рукава.
– А это будет уже… – и Вера произнесла непонятное Горохову японское слово.
– Потрясающе! – вытирая пот, сказал Горохов.
– Ничего особенного, – сказала Вера. – Все зависит от тренировки.
– Можно вас проводить? – вдруг спросил Горохов и для большей убедительности добавил:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33