А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

По обе стороны длинного прохода ступеньками поднимаются лотки с грибницей – до самой крыши. А из лотков торчат синюшные, жирные грибы всех размеров. Майкл на срезке побывал три раза и полагал теплицы одной из худших пыток колонии: дышать удушливой вонью быстрорастущих грибов было невозможно.
Инсектицидами тут не пользовались, и плодовые тела часто оказывались проеденными червями. Чтобы выгнать паразитов, урожай погружали в отстойники – громадные ямы, наполненные соленой жижей. Свежие грибы норовили всплыть, поэтому отстойники, как крышками, закрывались рещетками, поверх которых натягивалась частая сетка. Рещетка опускалась чуть ниже поверхности и там запиралась. Работенка тут непыльная и нетяжелая, но свальщики всегда работают попарно, потому что в одиночку с замками не справиться из-за размеров ямы. Сборщики пригоняют тачку из теплицы, свальщики одновременно оттягивают язычки обеих защелок, поднимают рещетку, сбрасывают грибы и закрывают рещетку. Все. Но Майкл, спроси его мнение, лучше бы пошел в парники: нигде в колонии так не воняло смертью, как в отстойниках.
А на сортировке каторжники отдыхали. Сюда грибы подавали чистыми и подсушенными после отстойников, с пустыми ходами, оставленными червями. У них даже запах был другой – вкусной пищи. Деликатесной.
Майкл оттянул рычаг сушилки, на стол вывалилась груда сырья. Он часто попадал в сортировочный, поэтому работал машинально. Разделить группу, маленькие, меньше двух дюймов, грибки аккуратно отложить в корзину – это на консервирование. Остальные смести в чан, не заботясь о внешнем виде. Крупные плодовые тела в пищу не годятся, их прессуют и отправляют на выжимку.
Он не знал, как называется этот вид. На Земле такие не встречаются. Грибы содержали наркотик, ради которого их и культивировали. Глупо полагать, будто колония способна обеспечить себя только за счет производства деликатесов. Нет, наркотик – товар, который всегда стрит дорого и всегда востребован. Официально колония производила «препараты для медицинской промышленности», но все понимали: львиная доля этих препаратов, так называемая «некондиция», уходила драгдилерам и распространялась по нищим планетам вроде родины Шанка.
В пищевых плодах наркотика было мало. От температурной обработки он распадался, оставляя после себя пряный вкус, из-за которого грибки и угодили в разряд деликатесов. Переростки уже не кипятили, чтобы сохранить сырье для «препаратов».
Кое-кто в колонии украдкой жевал сырые шляпки – считалось, что в них галлюциногена больше, чем в ножках. Майкл даже не пытался: надышавшись в теплице ядовитыми испарениями, получил представление об эффекте и остался страшно недоволен. Грибы давали сильное опьянение с мощными видениями и тяжелое похмелье с рвотой и высокой температурой. Кроме того, Шанк как-то предупредил, что на грибы подсаживаешься быстро. И подыхаешь тоже быстро. Майкл пока не спешил на тот свет.
Но сейчас он был голоден, а острый аромат подсушенных грибов манил и дразнил. Майкл сглатывал текущие слюнки, ругая себя за отказ от завтрака. Мало ли что взбредет в голову Шанку?! В колонии нет места чувствительности. Надо было брать пример с профессора, тогда не подводило бы живот.
Майкл на воле не то чтобы любил грибы, но ел их с удовольствием. Единственный раз, когда они ему в глотку не полезли, был на Ста Харях, в последний день под кровом Бориса. То ли вонь не способствовала аппетиту, то ли общая нервозность сказалась, то ли предвидел он, что угодит туда, где этих деликатесиков немерено. Ему ужасно захотелось попробовать – каковы они на вкус, если без добавок? Наверное, размышлял он, в маленьких наркоты самую чуточку, не поведет так уж заметно. Можно выбрать и совсем малюсенькие, которые в сушке поджаривались. Соли нет, не говоря о масле… вот это-то и интересно – какой у них чистый вкус?
Не решившись, отправил облюбованный экземпляр в компанию его отсортированных в пищу коллег. Желудок взвыл от огорчения. Майкл старательно не глядел в сторону корзины, где на самом верху, он знал, лежал крошечный, покрывшийся золотистой корочкой грибок. Симпатичный. А как пахнет! Кишки Майкла слышали его зов совершенно отчетливо.
Между прочим, вспомнил он некстати, грибы – очень калорийный продукт. И стопроцентно натуральный. По энергетической ценности они почти равнялись мясу… ах, мясо! Сочащийся жиром кусок бара-нинки на ребрышках, со специями, с приправами, а рядом – соусница… Грибы считаются тяжелой пищей, перевариваются долго. Сырые усваиваются еще дольше. А ему всего-то надо – набить желудок, чтоб не бунтовал до обеда.
– Не дури, – сказал профессор, когда Майкл выловил заветный грибок из корзины и уже приготовился осторожно надкусить.
Майкл, испытывая нечто вроде стыда, швырнул вожделенный кусок пищи обратно.
– Хочешь быть как этот? – профессор кивком указал на Джека.
Джек, поразительно тощий, с огромным кадыком парень без возраста, к этому моменту уже поддался соблазну. Майкл заметил, что лицо его разгладилось, в углах губ скопилась слюна, а взгляд стал восторженным до идиотизма. «Нажрался, – подумал он. – Прячь его теперь…» Если Джека в таком состоянии увидит вертухай, то карцер бедняге обеспечен. На проблемы товарища по несчастью Майклу было, по большому счету, наплевать, волновало лишь то, что после инцидента строгость надзора в сборочном повысится. Обидно: Джеку-то хорошо, он наквасился и счастлив. А отвечать будут другие. Пока не поздно, надо отвести его в сторонку, сунуть два пальца в горло и заставить проблеваться. .
– Не трогай его, – профессор остановил Майкла. – Он все равно наестся. Он безнадежен. Ему и жить-то осталось на два-три раза, разве не видишь? Ты, главное, сам эту дрянь не глотай.
– Я есть хочу, – буркнул Майкл. Профессор застыл.
– Да! Знаю, что сам виноват. Надо было завтракать. Нет, а что такого? Маленькие же безвредны.
Профессор только головой качал.
– Ну, ты даешь… На, – он покопался в кармане брюк, извлек темный кусок чего-то и протянул Майклу.
Хлеб! Ржаной, отвратительно пропеченный, сырой и плотный, как пластилин, но это был настоящий хлеб! Майкл не видал его с тех пор, как угодил в лапы копам на Гарли. А какой у него был одуряющий запах, куда там грибам!
– Шанк принес, – объяснил профессор. – Он до конца верен своим принципам. Кантик нельзя выменивать, но и просто так брать у человека, которого уважаешь, тоже не годится. Поэтому мы с ним договорились, что кантик я ему подарил. А он спер в Верхней Палате кусок хлеба – и подарил мне. Обмен любезностями, но не вещами.
Майкл нюхал свалившееся с неба сокровище.
– Проф, но ведь это ваш хлеб.
– Брось! Мне, – профессор засмеялся, – нельзя ржаной хлеб. У меня печень от него болит. Я знал, конечно, но подумал – возьму для тебя, ты мальчик крупный, тебе рано или поздно захочется. Не сегодня, так завтра. Не завтра – так я сухариков насушу, чтоб не заплесневел.
Майкл не мог больше сдерживаться. Первые крошки утонули в слюне, он не почувствовал вкуса – только густой аромат, обволакивая нёбо, проник в ноздри.
– А грибы эти невкусные, – говорил профессор. – Я попробовал один раз. У меня депрессия случилась, и я подумал – съем несколько штук и умру счастливым. Тогда я еще не знал, что всерьез ядовиты только крупные. Мне-то нравились маленькие, аккуратные, похожие на те, которые я знал по Земле, а не эти лопухи. Я сжевал штук пять, кажется. Потом меня вырвало. Они на вкус – совершеннейшая глина. Вязкие, липкие. Я почти не бредил, потому что быстро промыл желудок, но наутро все равно чувствовал себя отвратительно. Хотя грибки были маленькие. Но ядовитый гриб остается таковым независимо от размера. Это же, если не ошибаюсь, какая-то из разновидностей земных опят, а у них только один «сорт» съедобен. Меня угостили как-то. Когда знаешь что такое настоящие земные грибы, все эти «деликатесы» воспринимаешь как кофе из цикория.
– Это что такое? – изумился Майкл, баюкая остатки горбушки.
Профессор рассмеялся:
– Гениальный суррогат. Порошок из семян растения, никакого отношения к кофе не имеющий, но обладающий похожим горьким запахом, а в растворе – и таким же цветом. Вот так и местные «грибы».
Майкл обнаружил, что совершенно не помнит, ел ли он когда-нибудь земные грибы. По идее, мог. Только в памяти не отложилось ничего.
Хлопнувшая дверь цеха заставила его спрятать хлеб. Секундой позже ему захотелось смеяться, потому что вошедший никак не мог отобрать еду – не станет же Шанк претендовать на половину собственного подарка. А еще миг спустя у Майкла испортилось настроение: бригадир держал в руках готовую веревку. Физиономия у него сияла.
– Вот, сплел, – похвастался он. – Сейчас намылю и зайду попрощаться.
Майкл проводил взглядом счастливого бригадира, разжившегося всеми необходимыми орудиями самоубийства.
– Идиот, – сказал он профессору. – Чушь какая-то.
– Почему чушь? У них тут такие правила игры.
– Ну так надо же понимать, что это игра! А он всерьез собрался вешаться.
– Нет, Майк, это тебе надо понимать: смысл как раз и заключается в том, чтобы все всерьез.
– А если он откажется? Сами попытаются убить?
– Не думаю. Но с уважением местного контингента Шанку придется распрощаться.
– Да и плюнул бы! Велика беда… Мне же наплевать, в конце концов!
– Это ты. А для Шанка потеря авторитета в чем-то хуже смерти. Он больше не будет бригадиром, и новый лидер наверняка прикажет его максимально унизить.
– Смотря кто этим лидером станет… – Майкл подумал, что мог бы и сам занять это место. – Пойду, поговорю с ним.
Профессор удержал Майкла:
– Не делай этого. Он решит, будто ты счел его трусом.
– Да к черту его рещения! Он вообще-то представляет себе, что такое смерть? А агония?!
– Думаю, вряд ли. Майк, пойми: у него нет иного пути. С рождения. Он с первых дней жизни готовился к такому вот глупому концу. У него нет, не было и не планировалось места в жизни. Ему незачем жить, понимаешь? Все, что он может, – достойно, а желательно и красиво, уйти. И, поверь, именно этого он на самом деле хочет.
– Вот дерьмо… – Майкл потер лицо ладонями.
– Правда не бывает красивой. Правда Шанка в том, что он никогда и никому не был нужен. И миллионы его соотечественников, ребят его возраста и воспитания – тоже. Это отбросы в худшем смысле слова. В том смысле, что их задолго до рождения списали как негодный даже к расходованию материал. И их родители жили так, и их деды. И их дети, тех, кто успеет оставить потомство, будут жить так. Они рождаются ни для чего. Но человек не может жить ни для чего. Эти себе тоже придумали смысл. У них успех всегда несет в себе зародыш гибели. Примитивные мечты, сама реализация которых подразумевает, что после этого надо уйти. Так делают все, думает Шанк, и я среди достойных. Он не понимает, что можно жить иначе. И не поймет, даже если ему объяснить. Сейчас он на пике – он бригадир, и его приняли как своего те люди, которых он счел авторитетами рангом повыше. Ему больше не о чем мечтать.
– Сомневаюсь…
– Напрасно. Ты пойми, Шанк обречен на такую судьбу. Там, на родине, он мог бы стать знаменитым гангстером, который погиб бы молодым в дурацкой перестрелке или от руки полицейского спецагента. Он добился столь же высокого положения, став бригадиром на каторге. Но у него была и другая мечта – выйти за рамки роли, назначенной ему судьбой. Он хотел, чтобы «серьезные люди» относились к нему, как к равному. В его представлении «серьезные люди» – это представители криминальной верхушки, которым нет нужды самим командовать быдлом. Верхняя Палата, к примеру, произвела на нашего простодушного бригадира сильное впечатление. Шанк никогда не поверит, что там находятся не воры и не бандиты.
По цеху медленно двигались вертухаи. Майкл вернулся к работе. «Профессор, конечно, прав, – думал он. – Бедолага Шанк наконец-то дорвался до „высшего общества“, но представления об этом самом обществе у него вынесены из низов. Ему-то кажется, что высшее от низшего отличается уровнем чести. Сказано – сделано, и все такое. Шанку гордость не позволит отпереться от вылетевших в азарте игры слов. Знал бы он, что такая щепетильность в высших кругах считается не достоинством, а дуростью, уделом быдла…»
Через час появился Шанк. Майкл приглядывался к нему, выжидая, пока он обойдет всех в цеху и со всеми распрощается. Объяснять человеку, что он дурак, лучше наедине.
– Проф, я все-таки поговорю с ним, – сказал Майкл.
– Напрасно. Чего доброго, после твоих объяснений он поймет, что завтрашнего дня для него не наступит.
– Что вы имеете в виду?
– Смерть для него – аттракцион, на котором хоть раз в жизни должен побывать каждый настоящий мужчина. Где-то подсознательно в нем живет детское убеждение, что завтра он будет хвастаться своей смелостью, мол, как лихо прошел через это испытание. Пусть. Если он поймет, всей кожей прочувствует, что этого завтра для него уже не существует, умирать ему будет несравненно тяжелее.
– Да я уговорю его отказаться от этой глупости, и все!
Профессор сомневался:
– Майк, не выйдет. У него другое представление о целесообразности или нецелесообразности некоторых поступков. Ему…
Он замолчал, чтобы не услышал Шанк.
– Проф, спасибо за все, – прочувствованно произнес бригадир.
– Мыло добыл? – уточнил профессор.
– Да! А я до чистилища добежал, быстро. Там сейчас никого. И мыло лежит открыто. Я прямо там и намылил. Майк, как к брату обращаюсь: постой на шухере, а?
Караулить, чтоб никто не вмешался, самоубийцы просили только достойнейших людей. И после удачной смерти у свидетеля повышался статус в Нижней Палате. Выбрав Майкла провожающим в последний путь, Шанк тем самым завещал ему свой решающий голос на выборах нового бригадира. Но Майкл думал не об оказанной чести, а о том, что Шанк здорово облегчил ему задачу.
Шанк специально поменялся на сегодня с Тощим Гарри – в теплицах есть на чем удавиться. Да и верту-хаи туда редко заглядывают, боятся отравиться.
– Я местечко рядом со входом выбрал, там сквознячок легкий, так что не успеешь надышаться, – говорил Шанк. – А мне удобно, там рама толстая, трех с меня выдержит. И высота большая. Я так придумал: залезу на верхний лоток, накину петлю и спрыгну. Сразу шею сломаю. Нормально, да? Я тоже так думаю.
– Шанк, не делал бы ты этого…
Бригадир застыл:
– Ты что, грибов обожрался?!
Майкл не выдержал:
– Думаешь, там, наверху, гангстеры и воры, да? Известные пираты? Черта с два. Это инженеры, которые до хрена знают лишнего о проделках хозяина, только и всего. Ты вот стараешься сделать по чести, а они ржут за твоей спиной! Типа нашелся идиот с нищей планеты, дебил, которому за счастье развлекать нас своей смертью!
– Майк, – перебил Шанк, – заткнись. Я тебя для чего позвал? Проводить меня. Стой и молчи.
– Пошел ты, – бросил Майкл и направился к выходу.
Он ждал, что Шанк окликнет его. Черта с два! «Ну и не больно-то нужно, – злился Майкл. – Дерьмо, как последний дурак полез отговаривать, мне что, больше всех надо?! Я к нему как к человеку, а он мне, сучара, приказывать вздумал. Стой и молчи, типа, motherfucker, без тебя все знаю. Устроил, бля, показуху тут…»
За спиной послышался грохот, сопровождаемый нецензурной руганью. Майкл на месте развернулся и зашагал обратно. Шанк сидел в проходе, в куче земли и поломанных грибов. Кусок веревки с петлей болтался у него на шее. Майкл поднял голову. Вторая половина жгута покачивалась на недосягаемой высоте, надежно обмотанная вокруг балки. Не достать, подумал Майкл, никак не достать. Шанк, падая, своротил хлипкие «трибуны», на которых держались лотки, и теперь, чтобы дотянуться до балки, требовалась лестница. Ну да, вертухаи только и мечтают, чтоб им тут лестницы подавать. А остатка веревки на вторую попытку не хватит.
Майкл вопросительно поглядел на Шанка. Бригадир расстроенно щупал обрывок удавки.
– Гнилая. Или мыло слишком едкое, – сказал он.
– Или не судьба тебе подохнуть.
– Майк, не лезь не в свое дело. Я решил – я сделаю. Я мог бы убить Роберта. Голыми руками. Месяц карцера, потом обратно сюда. Нам, бессмертным , все равно срок не накидывают, – он ухмыльнулся. – Меня еще больше уважали бы. Но уважал бы я себя сам?
Майкл все понял. Профессор оказался прав – объяснять что-либо Шанку бессмысленно. У него два пути: смерть и крах всех иллюзий, всех представлений о мире, всего, чем он жил раньше. Шанк выбрал тот путь, что полегче.
– Пойдем, – Шанк поднялся, отряхнулся. – Теперь мне остается только в отстойник.
Со стороны могло показаться, что из них двоих топиться собирается Майкл – бригадир вышагивал, развернув плечи и легкомысленно вертя на пальце злосчастный обрывок веревки. Майкл плелся на шаг позади, чувствуя себя последним мерзавцем.
Он мог бы отговорить Шанка. Ну почему ж тогда он так малоубедителен? Как будто только для очистки совести старался.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38