А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


По обе стороны от камина стояли шкафы, плотно заполненные старыми книгами — сокращенными изданиями разных писателей. Там же были моя детская энциклопедия в красном кожаном переплете и несколько солидных томов двадцатилетней давности. Папин круг чтения в основном ограничивался журналами автолюбителя и изданиями, посвященными спорту. Иногда, правда, папа мог почитать какой-нибудь детектив. Значит, эти книги принадлежали матери. Судя по названиям и оформлению обложек, то были любовные романы. Какие-то там «Цветок и пламя», «Хроники Амбры» и прочее.
Я рассеянно перебирала страницы. Из книжки «Цветок и пламя» выпал пожелтевший листок. Несмотря на то, что прошло столько лет, я узнала почерк матери. Она всегда выводила мое имя печатными буквами на бумажном пакете с завтраком, который я брала в школу. Кили Мердок. Так, будто у нас в классе была еще одна Кили. У нас было две Стефани, две Дженнифер, одна Кирстен и одна Кили. Так что я была единственной Кили в классе.
Этот листок представлял собой список покупок, написанный карандашом на обрывке линованной бумаги из блокнота. Ничего особенного, ничего такого, что могло бы помочь мне понять, что представляла собой ежедневная жизнь мамы и почему она захотела уйти.
Кофе. Сахар. Хлеб. Салфетки, паштет, фольга, яйца, крем для бритья, аспирин, клубничное желе, банка ананасов, сливочный сыр.
Паштет — это мне с собой в школу на ленч. Мама делала бутерброды с паштетом, разрезая багет вдоль. Потом она еще раз резала его по диагонали. Я никогда не ела крошки, потому что папа мне сказал, что от крошек волосы становятся кудрявые, а они у меня и так вились сильнее, чем я того желала. Ананасы, сливочный сыр и клубничное желе шли на салат. Один из тех странных салатов, которые она любила готовить. Наверное, нигде ананасы с клубничным желе салатом не называют, но Джорджия — исключение.
Я разгладила список подушечками пальцев. Должно быть, мама вырвала листок из моей записной книжки. Села в свой красный «шевроле» и поехала в супермаркет «Пигли-Вигли». Вероятно, пока я была в школе — после того, как я выросла настолько, что уже не умещалась в тележке для продуктов, мама перестала брать меня с собой в магазин. Я изводила ее, выклянчивая то конфеты, то мороженое, то чипсы. Может, по дороге из магазина она заскочила в кафе выпить кока-колы со льдом и послушать последние сплетни у фонтана. А потом она приехала домой, распаковала покупки и принялась за ту работу, что делала каждый день.
Чем было заполнено ее время?
Я спрашивала себя и не могла найти ответа. Я не знала, смотрела ли она «мыльные оперы», как моя бабушка. Я никогда не знала, играла ли она в бридж, как матери некоторых моих подруг. Она говорила по телефону, встречалась с подругами, ездила на неделю с ним отдыхать каждое лето: ни мужей, ни детей.
Я пробежала пальцами по корешкам других книг на полках и, открывая наугад некоторые из них, чувствовала себя немного виноватой, вытряхивая их, надеясь найти вложенную записку. Что я надеялась найти? Билет на самолет? Любовное письмо? Я подумала обо всех тех днях рождения, которые прошли с тех пор. Каждый год со мной это бывало. Начиналось за неделю и заканчивалось примерно через неделю после большого события: я бежала домой из школы, ожидая, что от нее, наконец, пришла открытка. Я никогда ничего не получала. После того, как я приехала домой из колледжа, до того как переехать на новую квартиру, я тщательно перерыла все коробки, все сундуки на чердаке, надеясь найти пачку писем или открыток от нее, которые прятал мой отец. Но ничего так и не нашла.
На верхней полке я взяла четыре толстых альбома с фотографиями, сделанными в то время, пока она училась в школе, прихватила банку сока и батончики и поднялась в свою девичью спальню.
Я поставила сок на тумбочку у кровати и выдвинула верхний ящик комода. Там, под бельем, был спрятан флакон духов «Джой». Я открыла его и вдохнула запах.
Страницы альбома слиплись, так что мне пришлось разлеплять их. Сколько раз мы с мамой вместе пролистывали их. Мне было странно думать о том, что мать тоже когда-то была подростком. Перед сном я просила ее показать мне альбом, своих школьных подруг, людей, которых она считала врагами, своих любимых учителей. Я напрасно искала там фотографию отца, пока она не заметила мне, что он на четыре года ее старше и поэтому закончил школу раньше, чем она стала старшеклассницей.
Вот фотографии учителей. Я улыбнулась, взглянув на фотографию математика, мистера Озье. Кто-то («Не я!» — шутливо ужасаясь, протестовала моя мама) подрисовал ему усы и рога. Она тоже никогда не блистала в математике.
Мне нравились фотографии различных кружков. Мама была активной общественницей. Испанский клуб, театральный кружок, художественная студия, секретариат совета учащихся. Она была на всех одета по-разному. Маленькие аккуратные мини-юбки или джинсы на бедрах. На одном из моих самых любимых снимков у нее на голове индейская косынка и кожаная юбка с бахромой.
— Ты тут в костюме для пьесы? — спросила я.
— В тот год это был последний писк моды, — сказала тогда мама. — Я видела по телику, что Шер была одета так же, поэтому накопила денег и купила себе такой же в Атланте. Я первая из девочек в школе стала законодательницей фольклорного стиля! — И она засмеялась, и я засмеялась вместе с ней.
Я пролистала несколько страниц. Вот еще одна фотография. Джаннин Марри. На фотографии она задрала подбородок кверху, и ее глаза в густой черной подводке, искрящихся тенях и с ресницами, густо покрытыми тушью, были устремлены куда-то вдаль. Под этой фотографией размещался список ее заслуг и достижений, и, как это было положено на выпускной фотографии, ее любимая цитата. «На лесной развилке я выберу ту из дорог, которая меньше исхожена». Роберт Фрост.
«Так и есть, ты выбрала свою дорогу», — подумала я и захлопнула альбом.
Я хотела было убрать флакон духов обратно в комод, но передумала. Я взяла и флакон, и альбом. Внизу я вымыла стакан, вытерла его насухо и убрала в буфет. Все теперь было так, как до моего прихода. И в среду вечером я приду сюда вновь на ужин из запеченной лососины, сяду напротив отца и мы станем говорить о том, о чем всегда говорим. Как, спрашивала я себя, найти мне то место, где я могла бы поговорить с ним о том, о чем мы никогда-никогда не говорили? О Джаннин Марри Мердок и о тех дорогах, что она выбирала.
Глава 31
В среду утром я встала и заварила кофе. Я налила две кружки, взяла под мышку альбом и спустилась вниз. После чего постучала в дверь цветочного магазина.
Было еще очень рано, семи еще не было, и я знала, что Остин раньше девяти никогда не встает, но я не стала проявлять к нему жалости и барабанила до тех пор, пока он не открыл.
На нем были страшненькие серые спортивные шорты и атласное кимоно, которое он даже не успел подвязать. Я с удивлением обнаружила, что у него весьма стройный торс и еще то, что волосы у него на груди были почти все белые, в то время, как то, что осталось у Остина на голове, имело золотистый солнечный оттенок.
Остин заметил, куда я смотрю, и быстро подвязал халат. Он широко зевнул.
— Теперь ты знаешь моей секрет. Я крашу волосы и ношу подростковый размер. Чем обязан удовольствию видеть тебя в столь ранний час?
Я протянула ему кружку кофе и прошла следом за ним в магазин, и потом наверх в его квартиру.
— Это все ты виноват, — сказала я, дуя на кофе, чтобы остыл. — Это ты открыл ящик Пандоры. Нет, ящик с червяками.
Остин пожал плечами.
— Так ли необходимо говорить о червяках до того, как я сел завтракать?
— Его звали Дарвис Кейн, — сказала я быстро, чтобы не успеть взять слова назад.
— Кого?
— Того мужчину. Того, с кем убежала мать. Его имя — Дарвис Кейн, и он работал у отца продавцом.
— Ага, — сказал Остин и глотнул кофе. — Неплохо для начала. Что еще ты знаешь?
— Не так много, — сказала я. — Мне Глория кое о чем рассказывала. После того, как одна девчонка в школе проболталась. Дарвис Кейн приходился ей дядей. Мы как-то играли в вышибалу, и я в нее попала, так она просто озверела. И заорала мне: «Мой дядя Дарвис убежал с твоей матерью! Моя мама говорит, что твоя мать просто шлюха! Так что не думай, что ты лучше меня!»
— Очень мило, — сказал Остин.
— Я действительно крепко ее ударила. У нее на ногах след остался.
— Надо было убить эту маленькую стерву.
— Да, об этом я впоследствии пожалела. Потому что той девочкой была Пейдж. И все другие дети тоже это слышали. Даже учительница, миссис Гоггинс. Она заставила Пейдж извиниться, но слово не воробей, вылетит — не поймаешь.
— Какой скандал! Но тогда ты не знала, что она с ним убежала, верно?
— Нет. С тех пор как она пропала, прошло дней десять, наверное. До того момента я думала, что она с подругами уехала отдыхать, как обычно бывало летом. Но только тогда была зима. После Рождества, это точно. Нет, День святого Валентина тоже уже прошел, потому что я помню, что мама купила мне валентинки с Барби, чтобы я раздала их подружкам. Да, наверное, это было в марте. Тогда я Пейдж, конечно, не поверила. Но отчего-то папу об этом я спросить не решилась. Тогда начальная школа была прямо тут, в центре. После того как мама ушла, я честно после школы приходила к Глории и, сидя за столом у окна, вырезала картинки из журналов и делала домашнюю работу, а вечером приходил папа и меня забирал. Так что я ее об этом спросила.
— И что она ответила?
— Что у мамы всегда были проблемы с мозгами. Что ей надо от нас отдохнуть, чтобы разложить у себя в голове все по полочкам.
— Ты спросила у нее про Дарвиса Кейна?
— Спросила. Я до сих пор помню, какое у нее было после этого лицо. Губы у нее все побелели. Кто тебе об этом сказал? — спросила Глория. — Кто посмел сказать такое ребенку?
После того, как я ей объяснила, она отвела меня в кондитерскую и купила мне шоколадной тянучки. Столько, что можно было впятером пировать. Обычно мне покупали шоколадную тянучку, только когда я получала «пять» по правописанию. Мы сидели на этих виниловых стульях, и руки у Глории дрожали, и она была страшно расстроена. Но она поговорила со мной. Она сказала, что Дарвис Кейн действительно уехал из города. И что мама уехала тоже. Но не было никаких доказательств того, что они уехали вместе. И Глория была уверена, что моя мама позвонит, как только где-нибудь остановится. Потому что она меня очень любит.
Остин осторожно поставил свою кружку с кофе на стойку.
— Но она никогда не звонила вам с отцом?
— Не звонила.
Остин встал и подошел к столу в углу комнаты. Он поднял накидку с кистями в шотландском стиле, которой был прикрыт компьютер, и начал быстро что-то набирать на клавиатуре. Через минуту модем произвел соединение.
— Ладно, — сказал он, обернувшись ко мне. — Во-первых, свари-ка еще кофе. Во-вторых, мне нужна еще информация о Дарвисе Кейне.
— Кейн. Дарвис Кейн. Кофе я принесу, но про Дарвиса Кейна мне больше нечего тебе сказать. Я лишь знаю, что он работал у отца в салоне, и то, что он приходится Пейдж дядей.
Остин продолжал что-то печатать, а я пошла к себе варить кофе. Поколебавшись минутку, я прихватила с собой еще и пакетик с мини-«сникерсами». Я купила этот пакет после Пасхи за полцены и спрятала подальше от себя самой. Этот шоколад был неприкосновенным запасом — хранился на случай, если мне резко понадобится гормон радости.
Когда я вернулась, Остин продолжал работать за компьютером. Я налила ему чашку кофе, он взял пакет с шоколадками и вопросительно посмотрел на меня.
— А арахиса в шоколаде нет? — спросил он.
— Прости, — пожала я плечами.
Остин стал меланхолично жевать «сникерс».
— Дарвис приходится Пейдж дядей с материнской или отцовской стороны?
Вопрос застал меня врасплох.
— С материнской, — подумав, ответила я. — Отца Пейдж я никогда не знала. Он ей не кровный родственник, Дарвис Кейн был женат на сестре Лорны, Лизе.
Остин что-то быстро набрал на клавиатуре.
— Мне нужны его анкетные данные, — сказал Остин. — Он родился, случайно, не в Мэдисоне? Может, он ходил в местную школу? Может, у него есть здесь родственники?
Я медленно покачала головой:
— Я действительно не знаю. Девичья фамилия матери Пейдж, Лорны, а значит, и ее сестры, была Франклин. И их родители жили не в самом Мэдисоне, а в Ратледже, в вагончике. И из них всех только Лорна переехала в Мэдисон. — Подожди, — сказала я, разворачивая еще один мини-сникерс. — Где твоя телефонная книга?
Остин нырнул пол стол и извлек оттуда телефонный справочник нашего штата. Я забрала у него книгу и стала искать на букву «К».
— Там есть только один «Кейн», но это даже не он, а она — Ла-Таша Кейн, и она живет неподалеку, на Джитер-Уэй. И она негритянка. А наш Кейн был белым.
Остин приподнял бровь.
— А ты уверена?
— Остин, все это происходило в 1979-м. Мой отец не был расистом, но единственным черным, работавшим тогда на отца, был Эдди, механик. И в любом случае то, что произошло, не было связано с конфликтом «черного и белого», просто скандальный уход женщины из семьи. Я в этом уверена.
— А кто мог бы дать точные ответы? — спросил Остин, уже проявляя признаки нетерпения.
— Наверное, Пейдж. Но я ее об этом никогда не спрашивала.
— Кто, кроме нее, в таком случае? Что произошло с ее тетей после того, как ее муж удрал с Джаннин?
— С Лизой? Я думаю, она забрала детей и уехала в Афины, перебралась к еще одной сестре. Пейдж страшно бесилась из-за того, что ее двоюродные сестры уехали из города.
— Вот это уже кое-что, — сказал Остин и записал что-то на листке блокнота, что лежал возле компьютера. — Надо посмотреть, развелись ли Лиза Франклин и Дарвис Кейн. Может, они и дадут нам нить. Кто-то здесь должен был знать эту парочку и о том, что там с ними сталось. Думай, Кили. Назови имена.
— Может, Глория что-то знает? — неохотно сказала я. — И папа. Но я не могу с ним об этом говорить. Пока не могу.
— Но когда-то тебе все равно придется.
— Возможно. Но тогда, когда у меня уже будут кое-какие ответы.
— У тебя будут ответы, — пообещал Остин, похлопав по компьютеру. — Ладно. Теперь расскажи мне кое-что о маме.
— Что тебя интересует?
— Из какой она семьи, например, — в отчаянии от моей непрошибаемости сказал Остин. — Ты что, не понимаешь? Женщина вышла из дому и не вернулась. Как сквозь землю провалилась! Как на это отреагировали ее родные? Может, хоть кто-то из них что-то узнал о ней, услышал от кого-то. Прошло двадцать лет с лишним лет.
Я ответила не сразу:
— Из близких у нее, кроме нас с отцом и Глории, была только двоюродная сестра, Соня Уайрик. Она была у мамы свидетельницей на свадьбе. Но, насколько я знаю, они с отцом не ладили, потому что они встречались с Соней, только когда отца не было дома.
Остин задумчиво надул губы.
— Она была единственной близкой родственницей матери? Почему же они с Уэйдом не ладили?
— Никто никогда так прямо не говорил, что папа ее не любит. Она просто не приходила к нам, когда отец был дома. И вообще, она была у нас не частой гостьей. Соня была замужем, и у нее тоже были дети. Двое, кажется.
— Соня Уайрик.
Остин записал ее имя на листок блокнота.
— Она работала швеей на «Лавинг кап». Когда штат сократили, она уехала. Я очень долго ничего о ней не слышала.
— Ладно, я попытаюсь потом отследить, что с ней стало, — сказал Остин, встал, потянулся и зевнул. — Господи, еще и девяти нет. Не могу поверить, что мои мозги способны нормально функционировать в такую рань.
— Это все кофе и «сникерс», — сказала я. — Завтрак для чемпиона. Мне уже пора. Надо Уиллу забросить несколько образцов краски, и еще у нас с Глорией целое море бумажной работы.
— Ты так и не рассказала мне, какой была твоя мать, — пожаловался Остин. — Я все никак не могу понять, что она за человек. Какой она была до того, как вышла замуж за твоего отца и родила тебя?
Я безнадежно покачала головой.
— Обыкновенной. Такой же, как все девушки из маленьких южных городков. К тому же она вышла замуж, когда ей едва исполнилось восемнадцать.
— Чем она занималась до замужества? Работала? Училась?
— Примерно год она ходила в колледж, — сказала я, — и работала продавщицей в магазине одежды — прямо тут, на площади. Тогда он назывался «Шарм». Хозяйкой магазина была женщина по имени Крис Грэм. Теперь-то его нет, но он стоял на месте того магазина, где сейчас продают антиквариат. Я помню, что над входом там был розовый навес. Мама всегда любила красиво одеваться, и Крис Грэм иногда брала ее с собой в Атланту за закупками для магазина. И еще мама всегда оформляла витрину. На самом деле витрину она продолжала оформлять и после того, как перестала работать в том магазине. Я помню, как она как-то делала специальное оформление перед Хеллоуином и я помогала ей мастерить чучело из соломы. Мы нарядили это чучело, — была «она» — в самые модные наряды. Люди приходили специально, чтобы посмотреть на мамино оформление витрин. Остин улыбнулся.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44