А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 



Аннотация
Джемма и Фелипе полюбили друг друга с первого взгляда и понеслись в бурном потоке мощного, сильного чувства навстречу наслаждениям. Однако вскоре их любовь, как это часто бывает в жизни, подвергается жестокому испытанию. К чести влюбленных, они сумели преодолеть все преграды и сохранить свои чувства.
Натали Фокс
Ты будешь страдать, дорогая
Глава 1
— Ты не поедешь! Об этом не может быть и речи! — кричала Исобель Соумс. — Я категорически запрещаю!
Джемма не забудет эти слова до конца своих дней. То, что за ними последовало, разрушило весь ее мир. Еще одно потрясение, второе за прошедшие несколько месяцев. Двадцать шестой год ее жизни, похоже, станет для нее роковым.
Даже сейчас, невидящим взором уставившись в окно отеля «Тропикана» в центре раскаленного Каракаса, она не могла решить, что оказалось тяжелее: потерять Фелипе, своего единственного любимого, или же узнать, что человек, которого она всю жизнь звала «папочкой», вовсе не был ее отцом!
— Мама, — для проформы возражала Джемма, — все уже решено, билеты на руках. Я приняла этот заказ и намерена его выполнить…
— Будут и другие заказы! Ты талантливый художник и вправе сама выбирать себе клиентов. Я не хочу, чтобы ты ехала в Венесуэлу!
Это был обычный еженедельный визит Джеммы к матери, в их домик в Суррее. Здесь ее всегда ждали теплый прием и свеженькие сплетни из мира искусства. Всегда, но только не в этот раз.
Известие о том, что Джемму пригласили написать портрет одного из венесуэльских нефтяных магнатов, вовсе не наполнило, как ожидалось, восторгом сердце ее матери. Совсем наоборот — Исобель сначала окаменела от ужаса, а затем последовал взрыв ярости.
Джемма, потрясенная не меньше матери, не сводила с нее изумленных глаз, пока та мерила шагами гостиную. До сих пор мама никогда не вставала на ее пути. Напротив, она была счастлива, что дочь унаследовала ее талант художника. Правда, их деятельность, если выразиться высоким слогом, касалась разных сфер искусства. Исобель последние два десятилетия прочно занимала первое место среди дизайнеров интерьера, в то время как Джемма нашла свое призвание в портретной живописи. Люди интересовали ее куда больше, чем те безделушки, которыми они себя окружали. Но никогда прежде это не вызывало никаких возражений со стороны матери.
— Ведь Южная Америка для меня как бы другая планета… — начала было Джемма.
— Дело не в Южной Америке! — оборвала ее Исобель, обхватив себя за плечи с такой силой, что ярко накрашенные ногти впились в тело под тонким шелком блузки. В следующее мгновение она как-то вся обмякла и, когда повернулась к Джемме, выглядела странно постаревшей. Нет, она была по-прежнему хороша, изысканна, с классически точеными чертами лица, неподвластными времени. Темные волосы, слегка подкрашенные, чтобы скрыть серебро на висках, собраны на затылке в тугой шелковистый пучок. Глаза — вот что внезапно выдало ее возраст, подумала Джемма. Всегда такие лучистые, такие бездонно-карие, как и у дочери, сейчас они были затуманены болью. — Дело не в стране, Джемма, дорогая, дело в самом человеке, — вырвался у нее хриплый стон.
— В человеке? Агустйн Дельгадо де Навас — один из богатейших людей в Южной Америке! Что тебе в нем не подошло? — поразилась Джемма.
Молчание, которое повисло в комнате перед ответом матери, Джемма запомнит навсегда. Тот кошмарный, ноющий миг, когда взвешивались все «за» и «против» и принималось решение — говорить правду или нет.
— Он твой отец. — Это заявление, произнесенное ровным тоном, будто громом поразило Джемму. Несколько чудовищных слов разрывали ее сердце, и так достаточно истерзанное за последние несколько месяцев.
«Он твой отец…» — эхом звучали и звучали эти слова в ушах Джеммы. Они пульсировали в ее сознании и сейчас, спустя недели, за тысячи километров от дома.
Джемма пересекла гостиничный номер и нервно щелкнула выключателем кондиционера. Потом налила себе из бара ледяной воды, отодвинула скользящую дверь на балкон — и на мгновение задохнулась, охваченная волной раскаленного воздуха. Джемма секунду помедлила, а потом опустилась в плетеное кресло и устало прикрыла глаза, не обращая внимания на уличный грохот гигантского мегаполиса, доносившийся до десятого этажа, на котором она находилась.
Проигнорировав все возражения матери, Джемма не отказалась от заказа и теперь томилась в ожидании своего провожатого, чтобы совершить последний перелет, совсем короткий по сравнению с тем расстоянием, которое она уже преодолела от аэропорта «Хитроу». Личный самолет нефтяного короля перенесет ее из Каракаса через горы, на равнины Лома-де-Гранде, в поместье «Вилла Верде», где она лицом к лицу встретится с человеком, который приходится ей отцом, но которому никогда об этом не узнать.
— Если ты настаиваешь на этой поездке, Джемма, то должна пообещать мне, что ни при каких обстоятельствах не откроешь тайны, — выдвинула ей условие мама.
— А кто я на самом деле? Соумс, Вильерс, де Навас? — с горечью парировала Джемма. — Почти двадцать шесть лет я называла себя Соумс, теперь же мне сообщают, что я — отпрыск какого-то сомнительного нефтяного туза…
— Ты — Соумс, — ровным тоном прервала ее Исобель. — И не смей об этом забывать. Питер тебя удочерил и считал своим ребенком. Он обожал тебя, заботился о тебе.
— Но он, оказывается, не был моим настоящим отцом, — прохрипела Джемма, не скрывая заблестевших на глазах слез. — Как ты могла обманывать меня? — Совершенно несчастная, она закусила губу и взглянула на мать. Если уж ей самой больно, то какие муки, должно быть, претерпевала мама! — Прости меня, — шепнула Джемма, сожалея, что своим выпадом принесла ей такие страдания. — Это тяжелый удар… Не могу поверить! Но я хочу знать все. Расскажи мне, мама.
Джемма молча выслушала рассказ. Его жестокая ирония поразила ее. То, что сообщила ей Исобель Соумс, оказалось почти точной копией ее собственного романа с Фелипе — за единственным исключением: Агустин оставил свою возлюбленную, не догадываясь о том, что она ждет от него ребенка. Фелипе же ничего не оставил Джемме, если не принимать во внимание разбитое сердце.
Может, это вообще свойственно латиноамериканским мужчинам — зажигать женщин страстью, а потом бросать их? И не странно ли, что они с матерью влюбились в мужчин одного типа?
Исобель Соумс не пожалела красок. История матери, до горького сарказма похожая на ее собственную, заставила Джемму разрыдаться.
— А ты рассказала бы мне, если бы папа был жив? — выдавила она наконец. Не зная, что Питер Соумс не был ее родным отцом, она оплакивала его смерть, когда ей было семнадцать. Но и правда не уменьшила ее любви к нему. Он был чудесным отцом.
— Нет, не рассказала бы, — честно призналась Исобель. — Твой отец любил тебя, и ты любила его. Я не видела необходимости что-либо менять. Детей у меня больше не могло быть… роды оказались очень тяжелыми… и… в общем, . Питер все равно любил меня.
— А ты? Ты любила его?
— Да, — поспешно бросила мать, а потом вздохнула:
— Ну, конечно, я его любила, мы столько лет были друзьями, но все было не так…
— Не так, как с моим родным отцом? — закончила за нее Джемма, яростно отбросив с лица прядь волос. Настроение ее угрожающе балансировало между гневом и печалью. Слушая мать, она то понимала ее всей душой, то просто не в силах была понять.
— Моя любовь к Агустину была совершенно другой, Джемма, — мягко сказала Исобель. — Единственная в жизни, такая любовь не повторяется. День, когда он уехал в Южную Америку, был самым страшным в моей жизни. Он сказал, что вернется за мной, но так и не вернулся.
— И ты позволила ему уйти, просто взяла и отпустила?! — с горячностью выпалила Джемма. — Ты ждала меня, но не стала бороться за него? А он небось и не знал, что ты ждешь ребенка?
Но уже в тот момент, когда злые слова сорвались с ее губ, она поняла, почему ее мать не стала бороться за любимого. Разве сама она не поступила точно так же? Разве не позволила Фелипе уйти, потому что гордость, смятение, горечь предательства затопили ее душу до такой степени, что не могло быть и речи о мольбах вернуться.
Гордость. Как и мать, Джемма была насквозь пропитана ею. В один прекрасный день Фелипе исчез вместе со своей сногсшибательной кузиной Бьянкой. Неделей позже он оставил на автоответчике послание с просьбой связаться с ним по нью-йоркскому номеру. Разумеется, она этого не сделала. Он же бросил ее, уехал, забрав с собой Бьянку, разве нет? Джемме осталось лишь записанное на магнитофон послание — странное, сухое, без единого слова о том, что он любит ее и тоскует по ней, без единого намека на теплоту в бесстрастном, ровном голосе. Видит Бог, она бессчетное количество раз прокручивала пленку в попытке услышать то, о чем мечтала, уловить хотя бы слабое напоминание об их любви, о целой неделе их любви и страсти. Но не нашла ничего.
— Как долго длилась ваша связь? — спросила она у мамы.
— Шесть месяцев. Самые замечательные месяцы за всю мою жизнь!
Небольшая разница все же есть, мрачно думала Джемма, возвращаясь с балкона в номер, чтобы смыть с себя липкий пот. Их роман с Фелипе просто капля в море по сравнению с любовью мамы и Агустина. Шести месяцев вполне достаточно, чтобы возникло глубокое, незабываемое чувство, а за одну-единственную неделю можно лишь прикоснуться к истинной любви.
Но Джемма знала, что это не так. Она отдала Фелипе сердце и душу. Жизнь ее, благодаря профессии мамы, отнюдь не была замкнутой. В Уайтгейтсе собиралось так называемое блестящее общество, которое воспитало ее ум, расширило кругозор. Приходили и друзья отца — академики университета, писатели, поэты, философы. Да и ее собственная карьера предполагала нередкие приемы. После первой персональной выставки в престижной галерее Портиа в Париже снежный ком известности покатился с бешеной скоростью. «Непотизм» — таков был вердикт одного злющего критика в воскресной газете, которая славилась неприятием молодых талантов. Однако непотизм не имел никакого отношения к обрушившемуся шквалу заказов. Джемма была достаточно знающей и опытной, чтобы понять, что талант у нее есть. Какая жалость, что знания и опыт не помогли ей в личной жизни. Несмотря на всю свою умудренность, она оказалась беспомощной во всем, что касалось Фелипе.
Джемма подсушила волосы полотенцем и причесалась перед трюмо в номере. С той недели, проведенной в Лондоне с Фелипе, волосы сильно отросли и сейчас темной гривой рассыпались по плечам. Прямые, как у матери, и такие же густые и блестящие. Однако на этом их сходство заканчивалось. Красота ее матери была классически строгой, у Джеммы же — более мягкой. Рот ее был более пухлым, его линия прочерчивалась не так безукоризненно четко, как у Исобель, а огромные карие глаза прозрачностью напоминали глаза олененка. Беззащитность — не в этом ли главное различие? Как бы там ни было, мать и дочь сильно отличались друг от друга, и в нынешних обстоятельствах это могло сыграть свою положительную роль: Агустин вряд ли найдет в ней какое-нибудь сходство со своей прошлой любовью.
Джемма придвинулась к зеркалу и повнимательнее изучила отражение. Да, беззащитность налицо, но ее не было до встречи с Фелипе. Раньше в ее обращении с мужчинами сквозили апломб и независимость. Фелипе изменил такое положение вещей одним-единственным взглядом, брошенным на нее через огромный переполненный зал на открытии лондонской выставки. Глаза их встретились, и Джемма, до сих пор не верившая в любовь с первого взгляда, погибла так же верно, как если бы ее сбросили с Вестминстерского моста, привязав к лодыжкам свинцовый груз.
— Мне нравятся твои работы, — произнес он, пробившись к ней через толпу. Темные, как ночь, глаза приковали к себе ее взор — и все и вся вокруг кануло в небытие.
— Спасибо, — пробормотала она, а он улыбнулся.
— Может, доставим себе удовольствие и улизнем от всего этого? Я хочу заняться с тобой любовью, — с мягкой хрипотцой шепнул он.
Она даже не была удивлена его прямотой, настолько все казалось естественным. Бросив несколько коротких, откровенно интимных фраз, он завладел ее жизнью, как потом завладел ее рукой и повел за собой в промозглую, ветреную лондонскую ночь.
Не было ни предварительного ужина, чтобы растопить ее сдержанность, ни экскурсов в прошлое, чтобы получше узнать друг друга, — лишь ощущение восторга оттого, что все, что творится в этот миг, правильно и прекрасно. В такси он держал ее руку в своей — этот высокий, смуглый, загадочный незнакомец. Опытный взгляд художника отметил неземную красоту лица, страстность глубоко посаженных глаз, напоминавших об испанских предках, классические линии орлиного носа и упругих, но чувственных губ. Вьющиеся волосы были чернее безлунной южной ночи, и Джемма знала, что, дотронься она до тугих завитков, они шелковыми кольцами обовьются вокруг ее пальцев.
Фелипе Сантос был само совершенство. Одно-единственное сомнение неуверенно промелькнуло в сознании Джеммы, когда они подъехали к его дому в Сент-Джонс-Вуде. Ни разу в жизни она не совершала ничего подобного, ни разу вот так, не размышляя о последствиях, не отдавала себя во власть мужчины. Но это сомнение растаяло, как легкое облачко, унесенное ветром.
Он обнял ее, едва закрыв дверь. Рот его был теплым и нежным, в его прикосновении не было пока и намека на сжигавшую его страсть, на надвигавшийся шквал его любви.
— Ты самое прекрасное животное из всех когда-либо виденных мною, — хрипло выдохнул он, и Джемма улыбнулась. Никто из мужчин до сих пор не сравнивал ее с животным, и на нее накатила волна восторга.
Он провел ее в свою роскошную спальню, где пол устилали пушистые ковры, а окна закрывали пышные складки голубых шелковых штор, и такого же цвета шелковое покрывало с изысканной вышивкой было наброшено на кровать — огромную, мягкую, манящую. Истинная спальня любовников.
Фелипе раздел ее, освободив от черного кружева, — акт почти ритуальный, когда слышались лишь его нежные, тихие слова восхищения ее бархатной кожей, совершенной формой упругой груди.
— Я буду любить тебя каждый день, — вырвался у него гортанный шепот. — Будем ли мы вместе или в разлуке, в мыслях ли, наяву ли, но я каждый день буду овладевать тобою.
Ни один мужчина не мог с ним сравниться! Его гедонизм и вдохновенное отношение к сексу делали его совершенно уникальным.
С благоговейным трепетом она следила, как он сбросил вечерний костюм и рубашку, обнажив безукоризненное, как у роденовских скульптур, тело. Гладкая бронзовая кожа, поросль курчавых волос на груди, сужающаяся к животу и темной полоской сбегающая вниз. Желание дотронуться до него казалось ей невыносимо жгучим, но ожидание входило в любовный ритуал. Ожидание и продление прелюдии.
Наконец он протянул к ней руки, и она взяла их, а он медленно привлек ее к себе, окружив своим властным теплом, заманив в пьянящие выси доселе неведомого ей царства.
Он отнес Джемму к своему ложу наслаждений и уложил на спину. Рот его исследовал ее тело сначала легко и нежно, но потом его страсть бешеным потоком ввергла их в бездну эротической чувственности.
Груди ее ныли от желания, а сердце стучало молотом от глубины этого желания. Тело перестало ей подчиняться. Оно загадочным образом воспарило в небеса и там вспыхнуло языками страсти, когда он в первый раз вошел в нее, повторяя ее имя бессчетное число раз, пока оно не вырвалось из его горла первобытным кличем любви.
Той ночью они не могли насытиться друг другом. Они занимались любовью до первых лучей рассвета, а потом снова и снова любили друг друга. Засыпая, они бормотали слова любви и просыпались в объятиях друг друга, удивляясь тому чуду, что происходило между ними; Позже, приняв душ и выпив крепчайшего турецкого кофе, тихонько болтали и снова занимались любовью внизу, в Гостиной, на мягком кожаном диване.
Часы сливались в дни, и Джемма забыла о работе и обо всем, что было в ее жизни до Фелипе. Оставив окружающий мир, они спрятались в коконе своего неземного благоуханного любовного гнездышка. А потом появилась Бьянка. Богатая, разгневанная, великолепная Бьянка.
— Ты должен был встретить меня в аэропорту, Фелипе! — закричала она с порога, когда однажды утром Фелипе открыл на звонок дверь. — Заплати таксисту! — приказала она, врываясь в дом.
Джемма стояла на самом верху изящной винтовой лестницы, наблюдая за разыгравшейся сценой и не смея спуститься. Сердце ее неистово колотилось. Оно не смирило свой сумасшедший ритм, даже когда Фелипе силой стащил ее вниз, чтобы познакомить со своей кузиной, только что прилетевшей из Нью-Йорка.
Сестра. Этот факт почему-то ни капельки не помог. Бьянка была экзотически прекрасна, как и Фелипе, и, несмотря на родственные узы, ее взгляд на Фелипе дышал такой откровенной злостью, которая не могла объясниться ее вынужденной поездкой на такси.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18