А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– М-м-м! – наслаждалась она. – Разве это не чудесно? Разве я не самая счастливая мать в мире?
При воспоминании об этом глаза под закры ыми веками обожгло слезами. Лиза редко позволяла себе вспоминать эту черту характера матери, – черту, которую обожала и по которой отчаянно тосковала. И раньше, и сейчас. Будь мама жива, Лиза, не колеблясь ни секунды, призналась бы ей во всем. Мама протянула бы к ней полные руки, Лиза забралась бы на ее пухлые колени и рассказывала, рассказывала о каждом своем ощущении, о каждом переживании. До тех пор, пока не стало бы ясно как божий день: это все чепуха; главное – здесь ее любят, здесь ей ничто не грозит.
– Мамочка, почему ты плачешь? – встревожился Генри.
Лиза вытерла щеки.
– Просто вспомнила свою маму.
Генри плюхнулся на траву рядом с ней, его мокрая кисточка оставила разводы на ее одежде.
– А кто была твоя мама?
– Ее звали Маргарет.
– Это меня так зовут! – закричала Дейзи. – Маргарет Мэри Рид, сокращенно – Дейзи.
– Так звали и мою маму, только ее называли Пегги, а не Дейзи. И фамилия у нее была не Рид, а Мэлоуни.
– Мэлоуни-пустякоуни! – захохотал Мэтти.
– Пустякоуни-чепухоуни! – подхватил Уилл.
– Прекратите, – одернул детей Томми. – Мама рассказывает что-то важное.
Он выключил косилку и с улыбкой сверху вниз смотрел на Лизу.
– Да! – Генри перебрался к ней на колени. – Рассказывай.
– Ладно… – начала Лиза, обнимая Генри и судорожно соображая, что бы такое им рассказать, чтобы они не испугались. – Она обожала мороженое. А еще она любила, когда мы все, вместе с моими сестрами и братом, устраивались на диванчике у окна и целый день ели мороженое и играли в разные игры.
– Совсем как ты, мамочка, – улыбнулся Генри.
Он видит ее такой? Она такой стала? Господи, что может быть приятнее!
– Да, как я.
Генри крепко обхватил ее обеими руками, и тут Томми спросил:
– Кто хочет под разбрызгиватель?
– Я! – завопила Дейзи и помчалась на середину лужайки.
Генри пулей сорвался с ее коленей и вместе с братьями бросился догонять сестру. Томми отвернул кран. Пронизанные солнцем струи воды взмыли в воздух. По траве кругами с визгом носились дети, а над ними плясали крошечные радуги.
Подошел и сел рядом Томми. Он смотрел куда-то выше ее лба и ухмылялся.
– Что такое? – спросила она.
Он поднял брови.
– Томми! В чем дело?
Он густо захохотал:
– Прости, но твоя голова…
– О господи! – Она быстро провела рукой по засохшей до состояния корки краске. – Я и забыла.
– Выглядит очень мило.
– Бесподобно, не сомневаюсь.
– Шикарно! – Он наклонился и поцеловал ее.
Врет, конечно. Но она ему благодарна за это. Даже если ее больше устроила бы правда, это не значит, что она не способна оценить ловкую увертку, искусную выдумку.
Он присел на одеяло, и она привалилась к нему, ощутила его надежную основательность.
– Как ты себя чувствуешь?
Она чуть было не выдала свое обычное «отлично», но сдержалась. Весь месяц она экспериментировала: раскрывала очередной маленький секрет и напряженно ждала реакции Томми.
И каждый раз было ясно: он не возненавидел ее, он не собирается бросить ее теперь, когда узнал правду. И с каждым разом желание отодвинуть занавес еще дальше становилось сильнее.
– Устала, – честно ответила Лиза. – Сидеть здесь на солнышке восхитительно, но из меня как будто стержень вынули. Эта неизвестность… Лечение закончено, а что потом?..
Курс химиотерапии позади, и врачи решили сделать перерыв – посмотреть, каковы будут результаты. Лучше ей станет или хуже.
– Теперь ты пойдешь на поправку.
Оптимист чистой воды. Таков Томми. В значительной степени это и привлекло ее к нему с самого начала. Оптимизм ей, безусловно, нужен. В определенной мере. Но только не в том случае, если под ним, как под сахарной глазурью, скрывают правду.
– Может быть, – сказала она. – Очень на это надеюсь.
Они сидели, окутанные солнечным теплом, а вокруг скакали дети. Что может быть естественнее, зауряднее, но бывало ли так раньше? Похоже, ни разу. Выходные, если погода была хорошая, обычно посвящались походам в парк или устройству новой дорожки в саду, барбекю на открытом воздухе или покраске сарая. И ни когда, никогда они не сидели на солнышке просто так, ничего не делая.
– Слушай-ка, а как твоя книга? – вдруг вспомнил Томми. – Пока я в отпуске, может, снова поработаешь над ней?
Лиза рассмеялась:
– Вряд ли я могу учить людей жить.
– Можешь, еще как можешь. Теперь ты знаешь о жизни даже больше, чем раньше.
Поначалу она было решила не придавать словам Томми значения, как очередной порции сахарной глазури, но потом подумала: а ведь правда. Только теперь, первый раз в жизни, она поняла: надо просто жить, просто любить мужа и детей, быть счастливой – или несчастной, если придется, – но не прятаться от живой жизни со всеми ее переживаниями за вихрем лихорадочной деятельности.
Да, теперь она знает гораздо больше, но, если дело дойдет до книги, слов потребуется совсем немного.
«Как жить. Вдохните. Выдохните. И будьте счастливы».
29. Анна
Анна сидела на металлическом диванчике-качалке на крыльце и ждала Дамиана. Попросила его зайти, поговорить о бракоразводном договоре. Клементину отослала к Дейдре поиграть с близняшками, а сама надела свободные штаны и широкую рубашку навыпуск – дабы скрыть новую округлость в фигуре. Допустить хоть какие-то подозрения с его стороны, прежде чем условия развода будут выработаны и все бумаги подписаны, никак нельзя. Перво-наперво надо сделать все, чтобы он никоим образом не смог заполучить Клементину. Позаботиться, чтобы он не зацапал новенького ребенка, можно и попозже. Под широкой рубашкой, кстати, очень удобно спрятать магнитофон, на который она запишет их разговор.
Его шаги Анна услышала за полквартала. Сколько лет этот звук наполнял ее предвкушением радости, сейчас же так ударил по нервам, что стоило огромного труда усидеть на диванчике. «Возьми себя в руки, – приказала она себе, – ты ко всему готова». Да, легко сказать. Анна вытерла о рубашку вспотевшие ладони.
Заметив ее, он даже не подумал улыбнуться. Просто поднялся на крыльцо и уселся напротив нее в плетеное кресло-качалку. Анна продолжала раскачиваться, предоставляя ему заговорить первым. (Кто бы знал, чего это ей стоило!)
– По телефону ты сказала, что готова все решить, – начал Дамиан.
Анна кивнула.
Он растянул губы в улыбке:
– Мои условия тебе известны: деньги за дом, сберегательный счет, ежемесячные выплаты.
– Алименты, – поправила Анна.
– Называй как хочешь, – зло бросил он.
Она сжала в руке подол рубашки и откашлялась.
– Видишь ли, дело в том, что никаких алиментов не будет. И сберегательного счета или денег за дом – тоже.
– То есть?
– Никаких денег нет. Я ушла с работы, Дамиан. Там все равно намечалось сокращение. Вероятно, я могла бы продержаться еще пару месяцев, предложить выкупить свои акции, но я сказала – нет. Я решила уйти сразу, Другой возможности может не представиться.
– Ничего не понимаю…
– Мой ресторан! – воскликнула Анна.
Как здорово! Еще веселее, чем она ожидала! У нее даже перестали потеть ладони.
– Ты всегда предпочитал забывать, что я хочу этим заняться. У нас выставили на продажу ресторан – «Клеопатру», то самое французско-египетское местечко, где мы однажды встречались на «ужине мамаш». Хозяева долго не протянули, и я поняла – его надо брать.
– Браво, – сухо отозвался Дамиан. – И что это меняет?
– Видишь ли, никаких алиментов быть не может, поскольку у меня нет постоянного дохода. И никаких сбережений тоже нет! Я все вложила в ресторан. Пенсионный фонд в том числе.
– От этого есть очень простое средство – я подам в суд.
– Разумеется. Ты вправе подать в суд, – согласилась Анна. – Не знаю, правда, насколько это тебе поможет, принимая во внимание все те деньги, что мы вбухивали в твои фильмы на протяжении многих лет. Только справедливо, что теперь я возьму на свое дело хотя бы одну десятую.
– Остается еще дом…
– А дом я, видишь ли, заложила. Нужны были деньги для покупки лицензии на продажу спиртного.
Ага! Удар попал прямо в цель. Анна не смогла сдержать улыбки.
– Тебе это кажется смешным? Посмотрим, как ты запоешь, когда я по суду получу опеку над Клементиной.
– Не думаю, что у тебя остались какие-нибудь основания для этого иска, – хладнокровно возразила Анна. – Я ведь теперь буду все время дома, а работать только по вечерам и к тому же прямо здесь, в Хоумвуде.
Дамиан смотрел на нее со злостью.
– Поглядим, что станет с твоей уверенностью, когда я увезу Клементину в Англию.
Какое счастье, что у нее за плечами школа многолетней работы в серьезном учреждении, которая научила ее все предвидеть и заранее готовить ответ на любой мыслимый вопрос.
– Вряд ли это возможно. Я уже поговорила с иммиграционными службами, и они внесли Клем в список несовершеннолетних, чьи родители угрожали их похитить и вывезти из страны.
– Я не угрожал.
– Разве? А только что? Магнитофон все зафиксировал.
– Сука, – прошипел Дамиан. – Ничего не подпишу!
– Ах-ах-ах! Новые угрозы?
Дамиан в упор смотрел на нее, и она заставила себя не отводить глаз. Неожиданно выражение его лица смягчилось.
– Когда ты начала так меня ненавидеть?
Такой простой вопрос – и первые искренние слова, которые она от него услышала за бог знает сколько дней, – заслуживает такого же правдивого и бесхитростного ответа.
– Я никогда не испытывала к тебе ненависти. Просто поняла, что должна уйти от тебя. А я ведь очень тебя любила. Пришлось притвориться, что ненавижу, чтобы было не так больно уходить.
Его темные глаза стали еще теплее. Он смо рел на нее с тем чувством, которое раньше она считала любовью.
– Ты еще любишь меня?
Очевидно, он хотел услышать «да». «Да» означало бы, что еще есть шанс, даже теперь, вернуться друг к другу, забыть выросшую между ними вражду.
Но правда состояла в том, что, хотя она не испытывала к нему ненависти, она его и не любила. Больше не любила.
– Нет, – сказала она.
Он вздохнул:
– По заслугам мне. Я все испортил, Анна. Да, все испортил… – Не дождавшись ответа, он продолжил: – Мне жаль, знаешь. Вряд ли для тебя это имеет какое-либо значение, но мне правда жаль. Я скучаю по тебе.
И снова она сказала правду:
– Я тоже по тебе скучаю.
– Но не настолько…
– Нет, не настолько.
– Значит, конец. Завершим все формальности, подпишем бумаги и пойдем каждый своей дорогой.
Все? Полная и безоговорочная капитуляция? Не может быть!
– Ты подпишешь?
– Да, подпишу.
Она сидела и смотрела, как он изучает первую страницу, ставит в нижнем углу свои инициалы, переходит ко второй странице, проделывает то же самое. Только на последней странице договора, где излагались условия встреч с дочерью, вышла задержка.
– Хм-м… – протянул он.
Рука с авторучкой зависла над бумагой.
– Это то же самое расписание, которым мы пользовались с самого начала, – заметила Анна.
И, удержавшись, не стала напоминать: то самое, на котором ты настоял.
Дамиан сунул ручку в рот и стал грызть в задумчивости.
– Это нужно изменить, – наконец сказал он.
– Что ты хочешь изменить?
В голове сразу закрутились возможные компромиссы: в договоре речь идет о каждых вторых выходных, можно было бы давать ему Клементину на еще один дополнительный вечер или вместо двух недель летом – на три недели. Главное, чтобы опекуном оставалась она, а с этим он, похоже, уже согласился.
– Дело вот в чем. Я, скорее всего, перееду в Лос-Анджелес. Стало быть, не смогу видеться с Клем так же часто, как раньше. Так часто, как мне хотелось бы.
– Правда? – только и смогла она выдавить.
– Да, и, боюсь, скоро. Понимаешь, мы на шли в Голливуде кинопрокатчика для «Невесты на продажу». И теперь, похоже, «Служанка для президента» в любой момент может получить зеленый свет – в главной роли Куин Латифа, а не Вупи Голдберг, чтоб ты знала, – так что моя штаб-квартира перемещается на Побережье.
– Дамиан, это же… – Анна подбирала нейтральное слово, – удивительно.
Просто удивительно – он в конце концов добился своего. И именно сейчас. А ведь до этого момента он не обмолвился ей ни словом. Значит, в самом деле собирался идти до конца и выжать из нее максимум возможного, имея в кармане собственную многомиллионную сделку.
Вдох, выдох. Только бы не вспылить. Вдох, выдох. В этом есть свои плюсы: он будет далеко, можно спокойно начать новую самостоятельную жизнь. Со своим ребенком. Со своими детьми.
– Ты много поработал, чтобы достичь этого, – припомнила она свой старый верный рефрен. – И ты это заслужил, я знаю. Какое расписание тебя устроит?
– Я подумывал объединить несколько дней между съемками. Скажем, неделю каждые три месяца или около того. Это был бы лучший вариант.
У Анны аж дыхание перехватило. И только-то? Она сама об этом и мечтать не могла. Чем меньше общения, тем лучше, вот только Клементина будет разочарована.
– Само собой, – продолжал Дамиан, – если дела приведут меня в Нью-Йорк, ты не станешь упираться и разрешишь провести с ней лишний вечер.
– Думаю, это можно устроить.
Она начала вносить изменения в договор, продолжая при этом следить, чтобы магнитофон записал весь разговор. На случай, если в будущем возникнут какие-нибудь разногласия.
При каждом упоминании она намеренно писала полное имя Клементины, а не просто ссылалась на нее как на «ребенка». А то потом, чего доброго, начнут заявлять, что подразумевался тот ребенок, которого она еще не родила. Были случаи, когда отцы, не являющиеся опекунами, отцы, которые даже не знали, что они отцы, судились за родительские права на своих биологических детей. И иногда выигрывали. Но Анна не собиралась ставить Дамиана в известность о том, что это его ребенок, а настаивать на проверке ДНК он вряд ли станет. С какой стати ему проявлять интерес к этому ребенку, когда, похоже, ему не особенно интересен и тот, который у него есть!
– Ну вот и все, – сказал он, когда Анна по ставила инициалы под изменениями и подтолкнула бумагу к нему, чтобы подписал.
– Вот и все. – Она следила, как он выписывает свое имя.
Дамиан глубоко вздохнул, хлопнул себя по бедрам и встал:
– Прощальный поцелуй? В память о прошлом?
Анна улыбнулась, но не двинулась с места:
– Удачи, Дамиан.
И долго смотрела вслед удаляющейся фигуре.
30. Джульетта
Она помедлила всего один раз – на ступеньках перед его подъездом, прежде чем нажать на звонок. Словно перед ней стена времени и ей предстоит перелезть через нее или пройти насквозь. А еще ей представлялась стеклянная ограда и остроконечная вершина горы, которые разделяли ее прошлое и будущее. Она запнулась не потому, что сомневалась, идти ли вперед. Нет, ей просто хотелось в полной мере прочувствовать важность перемен в собственной жизни. Она оставляла позади все вещи, которыми могла бы обладать, и все привычки, которыми могла бы обзавестись, и все поступки, которые могла бы совершить. А впереди ее ждало то, к чему она действительно стремилась.
Джульетта собралась с духом и нажала на звонок домофона, и в ту же секунду, будто он ждал ее, дверь открылась. Войдя в холл, она тотчас услышала топот его ног, подняла глаза и увидела, как он через две ступени мчится к ней вниз по лестнице. Она бросилась навстречу, но он оказался быстрее – не успела она добежать до второго этажа, как оказалась в его объятиях. Он приподнял ее и крепко прижал к себе. Потом отпустил, взял за руку, и они молча, бок о бок, начали подниматься по лестнице. Свежий запах его рубашки перекрывал все прочие запахи – сырости, дыма, жареного лука, – витающие в холле.
Лишь один-единственный раз они были наедине друг с другом, в тот день, когда поцеловались на крыльце перед его домом. Да и то любой прохожий мог их видеть. Все было внове: прикосновение к нему, жар его кожи, шершавые подушечки пальцев и крепкое пожатие сильной руки. Он гораздо выше ее, что само по себе замечательно, и гораздо крупнее Купера. Должно быть, он недавно подстригся, и очень коротко, почти наголо. А еще она заметила у него на шее, как раз там, где вена, краешек темно-синей татуировки, который выглядывал из ворота футболки. Наконец они вместе.
Хорошо, что они держались врозь эти несколько недель. Теперь она могла прийти к нему свободной от неопределенности, прийти, когда мучительное завершение ее брака уже позади. Все горькие и обидные слова сказаны, детали улажены, слезы выплаканы. Теперь она действительно одна. Теперь действительно готова начать жизнь с Ником.
Они вошли в квартиру, закрыли дверь, постояли друг напротив друга. Как ребенок, она подняла руки над головой, давая ему понять, что он может снять с нее рубашку. Это было ее решение, но и его тоже. С Купером всегда обстояло иначе: право принимать решения в их взаимоотношениях принадлежало только ему. Но сейчас она поняла, что никогда по-настоящему ему не верила.
Ник легко через голову стащил с нее тонкую хлопковую рубашку и запустил через всю комнату.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25