А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Она не ожидала, что все будет так просто. Сейчас она уже почти жалела, что выложила ему неприкрытую правду. После таких откровений большинство мужчин уже как ветром бы сдуло. Этот же спокойно доставал из холодильника запотевшую бутылку шампанского и два охлажденных фужера.
Чарльз поставил их на стол и разлил вино.
– Это твоя картина? – спросила Рейчел. Нужно было как-то снять напряжение, возникшее после состоявшейся беседы. Впрочем, возможно, живопись была не самой лучшей темой для этого.
– Да, – ответил он.
– Не возражаешь, если я взгляну на нее?
– Пожалуйста, смотри.
Рейчел встала и направилась через всю гостиную к мольберту. Она отдавала себе отчет в том, что решила провести своего рода эксперимент. Ей придется подобрать нужные слова о картине, какой бы та ни оказалась.
Чарльз расставил на столике фужеры и шампанское, двинулся за ней.
Картина была повернута к стене, скрывая то, что было изображено на ней. Зайдя с лицевой стороны, Рейчел увидела, что выполнена она была в лучшем случае на четверть, но зато это была подлинная неоконченная симфония в голубых тонах. Прямо из центра картины проступало лицо женщины. Оно было выписано настолько сильно, с такой мощью, что Рейчел невольно отступила назад и в этот момент ощутила на себе его сверлящий взгляд. Фон был передан в голубой цветовой гамме, как и само лицо, голубые тона и оттенки мягко и приглушенно переливались, переходя друг в друга, как на полотнах кисти Пикассо или в балладах Боба Дилана.
Никакой необходимости подыскивать слова не было.
– Закончить ее невозможно, правда? Тут ни прибавить, ни убавить.
Совершенно непостижимым, неведомым для нее самой образом она едва ли не осязаемо ощутила, какое облегчение он испытывает. А затем точно так же ей передалась и его восторженная радость.
– Ты тоже так думаешь? – спросил Чарльз.
Она повернулась к нему, и именно тут все началось – по-настоящему и всерьез.
– Так это и есть Роза? – спросила Рейчел, глядя ему прямо в глаза.
– Да, это она.
И внезапно Рейчел поняла: сейчас должно что-то произойти, что-то, чего она так долго ждала.
Чарльз шагнул к ней, и она почувствовала, как у нее перехватило дыхание.
Он привлек ее к себе, обнял, и она вся растворилась в его объятиях. Он наклонился и поцеловал ее.
Наконец Чарльз оторвался от нее, а она все стояла, словно в забытьи, с застывшей улыбкой на лице.
Они ничего не говорили друг другу, слова были не нужны, никаких слов не хватило бы, чтобы выразить охватившее их чувство. Медленно он взял ее руку в свою и повел ее вверх по лестнице, в спальню.
35
Он вел ее, как невесту к алтарю, держа за руку нежно и благоговейно. Внешне Чарльз вполне владел собой, но всего его переполняло желание. Рейчел ощущала это через прикосновение его пальцев, подрагивающих в унисон с теми бешеными толчками, которыми гнала по ее жилам кровь все нарастающая страсть. Она увидела кровать, застеленную покрывалом с геометрическим рисунком, и ей захотелось навсегда запомнить и эту кровать, и те потрясающие ощущения, которые ей сейчас предстояло испытать.
Дыхание ее участилось. Оно лихорадочно рвалось из груди вовсе не из-за нехватки кислорода. Чарльз повернул ее лицом к себе и усадил на край кровати. Отпустил наконец ее руку и приложил ладонь к подбородку, прижав пальцы к щеке в знак своей невыразимой нежности. Склонив голову набок, Рейчел прижала его пальцы к своей горячей коже. Другой рукой он коснулся ее волос, пропуская их сквозь пальцы. Их глаза встретились. Они улыбнулись друг другу, пораженные силой того, что творилось с ними в эту минуту.
Затем он отпустил ее, она передвинулась к центру кровати, продолжая сидеть, опираясь теперь на отведенные назад руки, и стала ждать, целиком захваченная и завороженная этим таинственным союзом сердец, уже спаявшим их воедино. Он опустился на колени перед ней, и она развела ноги в стороны, давая ему место, губы ее были приоткрыты, ноздри расширились и подрагивали. Кровь бурлила и клокотала, и она ощутила, как желание охватывает ее все сильнее. Они по-прежнему молчали, и доносившиеся откуда-то снизу звуки уличного движения создавали странный фон, напоминая, что город продолжает жить своей жизнью, теперь уже без них.
– Рейчел, – проговорил он глуховатым от напряжения голосом.
Но ответа ему не потребовалось. Разрешение на то, что должно было сейчас произойти, можно было прочесть и по ее глазам.
Чарльз принялся расстегивать пуговицы ее блузки. Едва заметно она подалась вперед, помогая ему – только этим движением. Пусть все сделает он, он должен взять ее сам, и она будет принадлежать ему навсегда. С несвойственной ей полной покорностью, уже заранее молчаливо одобряя любые его действия и подчиняясь им, Рейчел внутренне переживала лишь самое начало восхождения к вершине страсти, вся замирая от сладкого предчувствия. Мягкими движениями он приспустил блузку, обнажив ей плечи, и Рейчел, ощутив кожей прохладный воздух, вздрогнула, но скорее от предвкушения того жара, который вот-вот должен был охватить ее. Заведя руку ей за спину, Чарльз продолжал раздевать ее и, когда тонкая, полупрозрачная ткань соскользнула, замер, увидев ее груди. Он коснулся их, сначала – одной, затем – другой, дотрагиваясь пальцами до сосков, ощущая пульсацию крови в них – свидетельство ее страстного желания. И вновь он пристально посмотрел ей прямо в глаза, взглядом говоря о своей любви и давая клятву, почти в самый миг всеобъемлющего слияния их тел, что союз этот не будет нарушен никогда.
Рейчел кивнула в знак согласия с его невысказанной мыслью, поражаясь столь полному взаимопониманию. Он наклонил голову и коснулся губами ее левой груди. Запрокинув голову, Рейчел отдалась его нежным ласкам. Он сжал сосок губами, втянул в рот и слегка прикусил его. Рейчел ощутила пронзительное удовольствие, напряглась, чувствуя, как трепещет ее плоть от наслаждения. Чарльз продолжал нежно ласкать ее, ощущая языком на самом кончике груди лихорадочный стук ее сердца. Наконец он отстранился, ибо был уже больше не в силах ждать того, что должно было свершиться.
Он потянулся к ее юбке, и Рейчел привстала, помогая ему. Приподняв юбку, он обнажил молочную белизну ее бедер, резко оттенявшуюся черным полупрозрачным шелком узких трусиков. Чарльз задышал тяжело, прерывисто, и его горячее, пышущее страстью дыхание смешивалось с исходящим от ее возбужденного тела жаром. Она выгнула спину, повинуясь голосу своего тела, следуя древним, как мир, инстинктам. Ей хотелось удержать именно этот миг. Но любому из них суждено было сразу же растворяться и исчезать в сменяющем его еще более блаженном мгновении. Он нащупал ее трусики и снял их. Рейчел казалось, что эта сладостная пытка не имеет конца.
– Да, Чарльз, да… – проговорила она голосом, срывающимся от страстного желания. Никогда еще она не испытывала такого. Это было абсолютно новое, неизведанное ею доселе ощущение, зарождающееся прямо сейчас, синтез плотского вожделения и духовной близости, сплавляющий оба эти чувства в единое неразрывное целое и делающий смехотворной любую возможную попытку разграничить их.
Она закрыла глаза, ожидая, когда он разденется. Времени на поцелуи не было. Потом, когда-нибудь потом, когда они утолят страсть, к ним можно будет вернуться. Сейчас же она жаждала только одного – чтобы ее пустота была заполнена. Рейчел переместилась к изголовью кровати, он последовал за нею, и в темноте, с закрытыми глазами, она испытала еще более обостренное ощущение его близости. Чувствительной кожей бедра она ощутила его твердую плоть, скользящим движением медленно и осторожно проникающую в нее.
– Да, да, – стонала она в ожидании блаженного счастья.
Чарльз пристально смотрел на нее.
Резким движением она еще сильнее прижалась к нему бедрами, моля его скорее начинать, но вместе с тем понимая, почему он оттягивает это вожделенное мгновение, борясь с самим собой в попытке как можно полнее вкусить и прочувствовать все происходящее. И вот он резко вошел в нее, наполнив ее истосковавшуюся плоть своей, и она восторженно вскрикнула от острого наслаждения.
Наконец-то Рейчел перестала быть одинокой. Все сбылось, свершилось, исполнилось! Двое слились воедино – сейчас их соединяет объятие, которое не будет разорвано никогда, и обещание, которое дали друг другу их тела и которое крепче и сильнее всех торжественных обетов, клятв в верности и пышных свадебных церемониалов. Этих мгновений у них не отнять никому и никогда.
Чарльз слегка отстранился, словно отхлынула волна, и тут же опять двинулся вперед, пока наконец у них не установился общий ритм. Обхватив его бедра, она чувствовала под своими руками размеренное движение его вздымающихся и опускающихся ягодиц, стараясь до конца насладиться сладостным ощущением от проникновений, дарящих столько неизъяснимой радости всему ее ликующему естеству. В истоме Рейчел неслась по морю блаженства, скользя по его волнам и вся истекая любовной негой. Бессвязно бормоча ему признания в любви, она желала, чтобы это длилось вечно, но одновременно ей хотелось и сладостного завершения.
Он возник у него где-то в самой глубине горла – этот низкий протяжный стон, предвестник финала. Она почувствовала это внутри себя: ритм его движений стал интенсивнее. Проникновения – глубже, резче, ощутимее. И вдруг он замер, в наступившей тишине нарастал его протяжный стон, который пронзал ей душу. Она чувствовала себя так, будто балансирует вместе с ним на высоком утесе посреди бушующего моря, с трудом удерживаясь на нем, и вот – время пришло. Чарльз навис над нею, изготовившись к последнему мощному, завершающему рывку. Он двигался медленно, словно стараясь продлить это мгновение, – и вдруг, достигнув пика, испустил неистовый вопль. Она резко прижалась к нему, словно подброшенная мощной пружиной. Ее ноги плотно обвили его бедра, они стали единым существом.
– Люблю тебя! Люблю! – прокричала она.
Он изливал свою любовь в ее расплавленную плоть, и издаваемый им стон проникал прямо в ее сердце.
36
Утомленные, охваченные мягкой любовной истомой, они сидели рядом на диване и держались за руки, переплетя пальцы. Рейчел, испытывая неведомое ей доселе счастье, куталась в махровый халат, который он принес из ванной.
– Что с нами будет, Чарльз? – С этими словами она подняла глаза и посмотрела на него. Мгновение это было столь чудесным, что ее вдруг охватил страх от того, что оно может закончиться.
– Почему бы нам не выяснить это?
– Что ты имеешь в виду? Гадалку-предсказательницу?
– Да, если угодно. Я сам умею предсказывать будущее. Точнее, кое-что из него.
– Разыгрываешь меня?
– Нисколько.
Он говорил сугубо прозаичным тоном, без тени выспренности, и вновь его окутал покров таинственности.
– Ты – и вдруг гадания? Я почему-то не представляю тебя в этой роли.
– Но ведь ты не очень хорошо меня и знаешь, правда, Рейчел? Давно уже не держала меня под своим микроскопом.
– Да, пожалуй, действительно не очень хорошо, но хочу узнать.
– Ну что ж, если интересуешься будущим, мы можем спросить о нем у костей.
– У костей? – недоверчиво улыбнулась она.
Чарльз встал, подошел к книжному стеллажу и среди книг в кожаных переплетах отыскал красный кожаный мешочек. Сев опять на диван, он развязал ремешок, стягивающий его, и высыпал на стол небольшую кучку костей.
– Что это?
– Кости.
– Животного?
– Вообще-то новорожденного ребенка.
– О Господи, ты шутишь! – воскликнула Рейчел.
– Вряд ли это была бы очень удачная шутка, ты не находишь?
– Но ведь их же следует захоронить.
– Захоронить их нельзя. Ребенок убит собственной матерью, едва родившись. По поверьям навахо, он считается неродившимся и поэтому не может быть похоронен в освященной богами земле. Однако какая-то жизнь у него все же была, поэтому его кости способны предсказать будущее, которого он не достиг.
– Это ужасно! Просто какая-то дикость! – возмутилась Рейчел. – Их непременно нужно захоронить.
– Согласно нашим представлениям и нашим законам – да, а вот согласно поверьям и обычаям индейцев – нет.
– Но это же Америка. Существуют законы, которые обязательны для всех, живущих в этой стране.
– Индейцы появились здесь первыми. Чья это страна, Рейчел? Чьи законы?
В его глазах полыхало пламя, какого она не видела прежде. Она моментально поняла, что сказанное им является частью его мировоззрения, той самой частью, которая во многом объясняет те чувства, которые она испытывает к нему. Вот в чем заключается мистическая сторона личности Чарльза Форда. Он не такой, как все. Какая-то часть его является столь же древней, как сама история, как индейцы, установившие необычные законы, имеющие, однако, свой смысл, открывающийся только тому, кто возьмет на себя труд вдуматься в него.
– В мать вселился злой дух, – пояснил Чарльз. – Так говорил знахарь. Наши психиатры назвали бы это послеродовой депрессией, поэкспериментировали с таблетками, устроили несколько бесед с психоаналитиком, а потом назначили бы электрошок. Индейцы же изгнали ее в пустыню и запретили жить в своем племени. Возможно, злому духу надоело потом находиться в ее душе, и он оставил несчастную в покое. А возможно, она начала ездить из города в город, стала проституткой и умерла от чахотки, оставив после себя лишь кости своего ребенка, чтобы мы могли по ним предсказать свое будущее.
Теперь в его голосе звучала жестокость. Едва ли не злоба. Его раздражала так называемая «цивилизация» и то, что Рейчел так бездумно принимает ее. У индейцев свой образ жизни. Когда-то это была их страна. В чем же заключается прогресс? В газовых камерах, геноциде, разгуле преступности? В наркомании, голоде в странах «третьего мира», этнических чистках, загрязнении окружающей среды и издевательствах над детьми? Разве законы о захоронении мертвых новорожденных внесли сколь-либо существенный вклад в развитие человечества?
Удивленно и недоверчиво взирала она на него, на эту необузданную первозданность, прикрытую внешним флером учтивой благовоспитанности. Сейчас он напоминает настоящего дикаря. Вскоре он вновь овладеет ею и проделает это с первобытной силой, так, как никто другой, и между ними будет происходить такое, о чем она не отваживалась и мечтать. И произойдет это в будущем, о котором им сейчас скажут кости индейского ребенка.
Рейчел ничего не говорила, наблюдая за ним со все нарастающим любопытством. Она сидела, замерев, ошеломленная силой охватившей ее в эту минуту страсти, вызванной одним лишь его присутствием здесь. Вот он держит в руке эти кости, крепко сжимая пальцами несбывшиеся надежды человеческого существа и одновременно – мечты самой Рейчел, во имя ее собственного будущего, которое они могли бы делить друг с другом. Чарльз сейчас пребывает в пустыне с индейцами, сидящими на корточках у костра, пламя которого то стелется на сильном ветру, то вновь тянется к небу. Это они дали ему эти кости и научили, как читать по ним будущее. За какие заслуги? За какие достоинства?
Опустив голову, он начал произносить слова, значения которых она не понимала, но догадалась, что это заклинание на языке какого-то индейского племени.
В воцарившейся тишине взметнулась его рука, и Рейчел увидела летящие в воздухе брошенные им пожелтевшие кости, которые со стуком упали на полированный дубовый пол и, немного проскользив по инерции, остановились.
Чарльз медленно встал. Затем легко, словно индеец, присел на корточки, склонился над ними и стал изучать их расположение. Рейчел ждала, испытывая странное чувство. Она отчетливо ощущала, что здесь совершается ритуал, причем ритуал, связанный с другим миром и другой эпохой. Сейчас Чарльз – прорицатель будущего, и это совершенно не смешно, а напротив – величественно и торжественно.
Он обернулся к Рейчел.
– Это о нас с тобой. Это важно, но тут не все гладко. Совершится предательство.
– Предательство?
– Да. Предательство!
Он пристально разглядывал некоторые из костей, напрягая память, пытаясь восстановить в ней символику и значения, которым его обучали давным-давно. Его отец рядом с палаткой, пустыня, сумерки, кактусы. Кости в пыли. Великая любовь в будущем.
– Чье предательство? – спросила Рейчел.
– Неизвестно, – ответил он.
Его собственное предательство духа и памяти Розы ради этой женщины, глаза которой полны света, а сердце – биения жизни? Ее предательство по отношению к нему, если он когда-нибудь позволит себе полюбить ее? Его предательство по отношению к ней, когда он устанет от ее практицизма, здравого смысла и изощренного рационалистического ума?
– Что там есть еще?
– Столкновение духов. Ты хочешь узнать, как это делается, правда? – мягко улыбнулся Чарльз. – Но рассказать тебе этого я не могу. Передать это я вправе лишь своему сыну и никому больше, а он – своему, и так далее.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43