А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Получается, что я за тебя делаю работу, за которую тебе же и плачу!– Плутарха? – Губы девушки дрогнули.– За ним стоит два с половиной миллиарда и еще не меньше половины спрятано в тени от налогов. И кстати, – тут Киркегард хищно облизнулась, – смазливенький парнишка… и все при нем… то, что мужчине положено. Тебе таких людей следует сразу замечать, Канга. Плутарх – это крепкая основа, фундамент для нашей организации. Читай «Форчун джорнэл», читай «Форбс»! Ты должна поименно знать владельцев значительных состояний.– Да, Каролин.– «Да, Каролин!» – злобно передразнила ее Каролин, состроив издевательскую гримасу, но тотчас одернула себя, заметив, что приближается к отведенному для нее алькову.Здесь располагался ее сценический гардероб. В поистине волшебной пещере, где нежно-оранжевые, под цвет закатного солнца, обои сливались с бесчисленными, покрывающими стены зеркалами, так что терялось ощущение объема и пространства, Каролин Киркегард чувствовала себя, как нигде, на месте. Видеть сразу множество своих отражений, любоваться тем, что каждое движение повторяется мгновенно и многократно, доставляло ей наивысшее удовольствие. Особенно при переодевании, когда в зеркалах мелькали то участки ее обнаженного тела, то детали ее белья и одежды.Она сменила концертное одеяние на длинное платье из черного шелка с разрезами снизу почти до талии. В последнее время на нее работали модельеры Карла Лагерфельда и Чарльз Джордан.– Как ты думаешь, они там, в зале, заметили, что я не ношу трусиков?– Думаю, что да, – ответила зачарованная Канга.Они обе – и Канга Джилслай, и Каролин Киркегард – любовались своими отражениями в зеркалах.– Но ты замечаешь это потому, что я тебе плачу? И вдобавок получаешь от меня подарки. Признайся, Канга!Все отражения Канги вмиг залились алой краской. Не только щеки, но и ушки покраснели. Она попыталась что-то возразить, но мощная кисть Киркегард впилась в ее упругую ляжку с хищным вожделением.– Ты смотришь на меня только за деньги и за подарки?– Нет, потому что ты прекрасна, Каро.Канга вдруг нервно закусила губу. Ее пробрала омерзительная ледяная дрожь. Она знала, чем кончается подобная игра в вопросы и ответы. И сюда, в зеркальный альков, не заглянет случайно спешащий на вызов служащий «Сансет-отеля» или заблудший, подвыпивший постоялец.– Это не так, Канга. Скажи правду!Каролин возвышалась над девушкой и терзала ее не только сильными пальцами, но и убийственными лучами, которые исторгались из ее глаз. Вот эта великанша схватила волосы Канги, дернула, повернула ее голову лицом к себе.– Говори правду!– Я люблю тебя, Каро…Каролин навалилась на нее, придавливая своей массой и любуясь лицом рыжеволосой красотки, вдруг ставшим личиком беспомощной жертвы.Канга набрала побольше воздуха и нырнула в темную глубину. Блаженная волна полной пассивности накрыла ее, потянула за собой на дно. Противостоять воле Каролин Киркегард было бессмысленно. С первой же встречи, как она пригласила Кангу к себе дать ей на дому пару уроков аэробики, вся жизнь девчонки завертелась, словно подхваченная смерчем. Теперь Канга знала свое место. Она слуга этой великой женщины до конца дней своих. Вожделенные губы Каролин были в такой близости от ее губ. Они были пухлые, влажные…– Я полюбила тебя с самого начала… И люблю все сильнее, – бормотала вконец покорившаяся Канга. – Пожалуйста, поцелуй меня! Пожалуйста, Каро!Каролин ощущала, что девушка млеет от страсти, но ее желание пока еще не достигло высшего градуса. Она ослабила хватку и рассмеялась.Канга старалась унять охватившую ее дрожь. То раскаленные, то ледяные волны пробегали по ее коже. Она даже попыталась улыбнуться. Господи, ведь ей еще были неведомы лесбийские забавы. Но после трех недель общения с Каролин она покинула своего молодого мужа, бросила любимую работу в гимнастическом зале и переселилась в тайное убежище Каролин высоко над городом.С того дня и до сих пор, не считая странных, щекочущих нервы сексуальных мечтаний, она уже пребывала в блаженном покое – и тело ее, и разум были вполне удовлетворены. И никакая сила не вырвет ее обратно из этой нирваны.Каролин была неугомонна и продолжала свое странствие по «Сансет-отелю». Она подвела, вернее, подтащила Кангу к лифту и, когда дверцы бесшумно сжались, ограничив их обеих в тесном пространстве, нажала кнопку.Стенки кабины были тоже сплошь в зеркалах. Пока лифт взмывал наверх, она наслаждалась, видя свои многократные отражения. Ее тело было потрясающим. Господь и хирурги, работая рука об руку, создали наконец совершенство. Она пролила ради этого потоки собственной крови, претерпела боль, исходила горючими слезами, но своей цели добилась.Женщины, которые ее сейчас окружают, многого достигли благодаря аэробике, но, едва прикоснувшись к их накачанным телам, она испытывала омерзение. Всех их она сдувала, как цветочную пыльцу с ладоней – всех, кроме Канги. Она была слишком хороша, чтобы с ней расстаться. Когда Канга вертелась, кувыркалась и растягивалась в спортивном зале, выставляя на обозрение меж широко раздвинутых ног едва скрытое под узкими трусиками свое самое сокровенное место, или когда она в борцовских упражнениях валила на себя огромную Каролин, – никакой платы за такие удовольствия было не жалко.– Мне здесь нравится, – вдруг заговорила Каролин. – Для тебя это не новость. Я и раньше признавалась тебе, что люблю Голливуд. И Беверли-Хиллз. Если обладать этими холмами и их жителями, то поимеешь и все остальное – и киностудии, и звезд, все, что о чем только можно мечтать.– Кто-нибудь уже давно скупил здесь все земли, – резонно возразила Канга. – Я видела фотографию одного такого старикана в журнале. Он выглядит так, будто ему предстоит жить вечно.– Я знаю, о ком ты говоришь, – кивнула Каролин. – Франсиско Ливингстон. Так вот, прошел слух, что он распродает скупленное им раньше…Каролин, вытянувшись во весь рост и закинув руки за голову, в последний миг перед остановкой лифта полюбовалась отражениями своего тела в зеркалах. Дверцы раскрылись, уплыли в стороны. Никто, слава богу, не торчал у лифта, ожидая кабину, чтобы спуститься вниз.Женщины оказались на самой вершине многоэтажного, похожего на океанский корабль здания.С этой высоты лучше всего виделось то сияющее вечной иллюминацией и окутанное теплым калифорнийским воздухом сокровище, которое вознамерилась прибрать к своим рукам Каролин Киркегард.– «Вечность» все это купит… со временем… И ждать осталось недолго.– «Вечность»? Наша организация? Зачем нам гостиничный бизнес? А что потом? Закусочные при бензоколонках?– Заткнись, Канга. Ты дура!Канга до крови закусила губу и согласилась, что она действительно дура. Каролин знает, что делает. Она хочет расправить крылья… полететь… и накрыть черными крылами глупый, заблудший Беверли-Хиллз.Они недолго любовались видом ночного города, в мечтах уже покоренного ими. Скоростной лифт спустил их в холл, и мечтательное настроение у Каролин сменилось деловым. Она на ходу разрабатывала программу своих ближайших выступлений, в уме подсчитала затраты на аренду банкетного зала и надлежащие налоги с точностью до доллара и заявила:– Мы выкрутимся, девочка, и «Сансет-отель» будет наш. Сами его постояльцы и посетители принесут нам денежки в клювике. Смотри, на нас все пялят глаза.Она помахала рукой тем, кто толпился в вестибюле.– Мы здесь еще не свои, малышка, но скоро все станет на свои места, и мы тут похозяйничаем. Глава 4 – Черт побери! Что с твоей ногой? Не хватало еще тебе ковылять, как колченогой ведьме! – воскликнул Уинтроп Тауэр, когда переводил ее через улицу.– Я попала в передрягу еще в детстве. Так уж прости, если ты сослепу связался с калекой, – отшутилась Паула.На шутку Паулы Уинтроп никак не отозвался. И не смутился оттого, что ненароком обозвал ее колченогой ведьмой. Он всегда произносил вслух то, что думал, а если она восприняла его слова со смехом, то это только повысило ее рейтинг.– Таких лошадок обыкновенно пристреливают, – хихикнул Уинтроп.– Конечно, – в тон ему откликнулась Паула. – А там, где я жила, тотчас сдирали с них шкуру, мясо пускали на колбасу, а кости на мыло.– Как называется та местность, где проживают столь практичные, экономные люди?Паулу этот вопрос невольно смутил, но улыбка ее не увяла.– Плэйсид, к твоему сведению. Есть такое богом забытое местечко во Флориде.Они перешли улицу, и только тут Тауэр заметил в своей новой знакомой резкую перемену. Она выглядела теперь, как большая тряпичная кукла, которую он тащил за собой. В чудных ее голубых глазках набухали слезинки, губы дрожали. Неужели воспоминания об оставленном позади прошлом так на нее подействовали? Печаль ее казалась искренней. Он почти посочувствовал ей.Уинтроп покрепче сжал в пальцах ее маленькую теплую ручку и ощутил нечто, что не смог бы выразить словами. Подобные ощущения были ему внове. Это и будоражило его, и отчасти злило. А может быть, и радовало. Наконец-то рядом с ним появилось существо, которое смогло пробить хитиновый панцирь, надетый им на себя давным-давно и превративший его из человека в насекомое – убийственно хитрое, умное, талантливое, – но все же насекомое.Нет, не сейчас! Возможно, позже, со временем, они с девушкой поговорят накоротке. Она расскажет ему о своей печали, а он постарается развеять эту печаль, и они станут друзьями, и дружба их не будет построена на песке, как все в этом безвременном мегаполисе.Автомобильная стоянка «Мортона» уже была переполнена широкими и длинными роскошными машинами, и служащие – мексиканские парни, старающиеся в поте лица, – расчищали для них место, безо всякого стеснения игнорируя всякие там «шеви», «Форды» и «мерсы».Сам ресторан за стоянкой светился, как нежно-розовый, только что распускающийся бутон экзотического цветка. Стало уже прохладнее, но нагретый за день асфальт еще источал жар. Запах его смешивался в странный коктейль с ароматами цветущих кустов жасмина. Сухой, горячий ветер, долетающий сюда из пустыни, шуршал листьями гигантских пальм, и за ними неоновая вывеска «Мортона» казалась живой и приветливо манящей.Вся обстановка располагала к благодушию, и все было так чарующе красиво, однако Паула уловила какую-то странную фальшь в открывшемся ее взгляду зрелище. На самом деле все было не так, как выглядело.Тауэр решительно протолкнул Паулу сквозь небольшую давку, образовавшуюся в дверях, ведущих в ресторан. Внутри это противоестественное сочетание скованности и демонстративно выставляемого порока и веселья не исчезло, а еще больше давило на психику Паулы.Одна часть зала, не отделенная даже перегородкой, была отведена под обширную кухню, где повара колдовали над приготовлением блюд. Вид этого идеально чистого, сверкающего кафелем пространства без единого пятнышка на белоснежных стенах должен был внушить гостям уверенность, что пища, которую они будут вкушать, первозданно свежа.Однако стоящие прямо у входа личности, встречающие посетителей, напоминали скорее следователей лубянского застенка, чем гостеприимных хозяев. Темноволосая высокая красотка, худая, словно просидевшая много месяцев на строгой диете, затянутая в элегантное кроваво-красное платье, а рядом с ней мужчина с ангельским лицом в великолепно пошитом синем костюме представляли собой пару, которой вроде бы господь поручил сторожить врата в рай. Он – святой Петр, она – его ассистентка, бесплотное дитя света.Просачивающуюся сквозь дверь публику они ощупывали взглядами и пропускали, а некоторых останавливали без слов, опять только лишь взглядом улыбчивых глаз. Но, очевидно, Уинтропу Тауэру и его спутнице вход в рай был зарезервирован. Одновременно две широкие и одинаковые, как у близнецов, улыбки растянули рты, обнаружив ряды великолепных зубов.– Добрый вечер, мистер Тауэр! – Их голоса слились в единый ласкающий слух аккорд, в котором прозвучала, впрочем, и нотка настороженности. – Мы не ожидали вас сегодня. Вы присоединитесь к какой-либо компании?Такой вопрос задал обладающий мужественной квадратной челюстью Адонис. Здесь и таилась разгадка тайны, почему люди, приехавшие сюда что-то съесть и развлечься за свои деньги, испытывали нервный озноб уже при входе. Заказать столик у «Мортона» и получить на это согласие для этой элитной публики Лос-Анджелеса означало то же самое, что потрогать руками кубок Святого Грааля или даже испить из него. Такие заказы обычно делались за несколько дней и тщательно проверялись и просеивались через мелкое сито. Зато лишь один вечер, проведенный у «Мортона», повышал рейтинг счастливчика сразу на несколько пунктов.Сегодня, как и всегда, ресторан был переполнен, однако статус Тауэра среди местной элиты был настолько высок, что даже намекнуть ему, что его присутствие здесь нежелательно, никто бы не решился.Здесь существовала иерархия, как в феодальном замке за трапезой, и она строго соблюдалась каждый вечер. Тауэра полагалось усадить за один из десяти престижных столиков. К сожалению, за этим последовало то, что гость, рассчитывающий на обещанное ему почетное место, будет отправлен в средний ряд, а тот, кто уже давно вожделел занять место среди «средних», передвинется в самый дальний конец, прозванный официантами «Сибирью». Туда сейчас заносили дополнительные столики с открытой веранды. Где-нибудь в другой стране или на другой планете из этого никто бы не делал трагедию, но здесь, в Беверли-Хиллз, на вершине хребта, острого, как лезвие бритвы, где иллюзорность и есть реальность, вся будущая карьера чаще всего зависела, куда тебя посадят у «Мортона».– Есть проблемы? – произнес Тауэр с безразличием анаконды, готовой заглотнуть кролика.Тревожный звоночек побудил привратников рая ускорить свою мозговую деятельность. Взгляд девушки уперся в фамилию кого-то, отмечающего якобы праздничную дату и записавшегося самым последним на престижный столик.Она вопросительно взглянула на своего босса, мысленно получила от него некий положительный импульс, и кончик карандаша навис, как клюв ястреба, над именем тщеславного неудачника, так стремящегося выбраться из своей мышиной норы к сияющим высотам Беверли-Хиллз.Адонис кивнул, карандаш опустился на бумагу и провел по фамилии тонкую, но четкую черту.Теперь улыбка, направленная на Тауэра, сияла уже, как тысяча солнц.– Ваш столик справа. Я провожу вас.Движения ее, словно у змеи, облаченной в пурпур, были восхитительно изящны. Следуя за ней, Тауэр не постеснялся вслух пояснить Пауле:– Здесь важно, кто где сидит. Как в джунглях… кто наверху, тот забирает свет у нижних, а тем приходится изворачиваться и цепляться за стволы. Правда, если удастся выбраться этим вьющимся паразитам на солнышко, то уж они не дадут заносчивым пальмам спуску, сгложут их с вершины и высосут все соки.Уинтроп чуть подвинул плетеный стул, и Паула, отблагодарив его взглядом, села, блаженно расслабившись. Она как будто очутилась в огромном прозрачном сосуде, отделенном от реальности, и где все было так романтично. Розовая накрахмаленная скатерть на столе, изящный горшочек с прекрасными живыми цветами, свечи, заключенные в богемское стекло и распространяющие теплый оранжевый свет, и пальмы вокруг.Величественный официант – весь в белом и с красным галстуком на шее – спросил насчет напитков.– Мне коку, – сказала Паула.Она слишком устала, чтобы стесняться, слишком голодна, чтобы задаваться вопросом, для чего на салфетках разложено столько вилок разных размеров. Там, где запах больших денег заглушал все ароматы мексиканских соусов и экзотических цветов, она, конечно, ощущала себя нелепой приблудой, но высокий статус того, кто привел ее сюда, позволял ей вести себя так, как ей было угодно.– Мне скотч и соду. Вы знаете мою марку. Безо льда, – сказал Уинтроп Тауэр. – А тебе не стоит глотать здесь, в нашем благословенном городе, что-либо крепче, чем «Перье» или «Шардоне», на худой конец. Все остальное рассматривается как умышленное нанесение вреда своему здоровью, а собственное здоровье – культ богатых. Под этими пальмами они могут сосать хоть текилу из пожарных шлангов, но если ты пригубишь в их компании нечто подобное, то тебя сочтут обычной пьянчужкой. В Беверли-Хиллз пьянице уже не доверяют, как и тому, кто отбыл срок в тюрьме. Право пить открыто, на глазах у всех, надо заслужить. Как я, например. Я перенес сюда английские законы. Тут я вроде высокорожденного лорда.– Но вы же не англичанин. Хотя иногда мне кажетесь…– Только кажусь. И временами играю роль. – Уинтроп усмехнулся. – Впрочем, в моей жизни был британский период, правда, очень короткий. Он мне не запомнился.Виски появилось на столе, и Уинтроп набросился на него с такой же жаждой, как и Паула на ледяную кока-колу.– Может, я покажусь вам глупой, но мне до сих пор неясно, чем вы занимаетесь, мистер Тауэр.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39