А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Герд получил возможность закрыть собою образовавшуюся брешь:
– Я готов сделать это один. Но Шлемель уже отвернулся.
У Калле в глазах потемнело от гнева. Обращаются как с бессловесной скотиной.
– Пойду принесу пылесос. Герд вновь в своей стихии.
– Принеси сначала ведро.
Герд тут же протянул ему ведро. Калле обиделся на товарища. А впрочем, какой он ему товарищ? Ведь они должны наперегонки выслуживаться перед шефом. Нет, Калле такое не по душе.
– Совсем рехнулся? – начал он выговаривать Герду, когда тот притащил пылесос. – Почему мы должны вкалывать как чумовые после окончания рабочего дня, и ради того только, чтоб старый тюфяк, владелец рыдвана, не замазал свой достопочтенный зад, когда усядется в него поутру?
– Придержи язык, лоботряс, – с уходом шефа Герд сразу заговорил другим тоном, – скоро поймешь, поможет ли тебе твоя болтовня. Шлемель мне обещал, если и дальше буду так вкалывать, место ученика за мной. А ты что получишь? Шиш! Так кто же из нас двоих в выигрыше, как думаешь?
– Сейчас посмотрим, кто в проигрыше. – Весь скопившийся гнев Калле вложил в точно рассчитанный удар кулака.
Пошатнувшись, Герд удержался на ногах.
– А иначе ты решить свои проблемы не можешь? – огрызнулся он. – Погоди, приведу шефа. Сейчас ты кое-что услышишь,
– Давай, давай, недоносок паршивый. Я и с шефом твоим расквитаюсь, – Калле храбрится, но душа у него уже в пятках.
«Сейчас он похож на того турка в прошлую субботу, – подумал Калле, оставшись один. – Если б в субботу я нанес такой же удар тому Ахмету, ребята отнеслись бы ко мне иначе».
– Убирайся на все четыре стороны, – это Шлемель подошел в сопровождении подобострастного Герда. – Таких, как ты, в полицию надо сдавать.
– А пошел ты! И не ори! Подавись своей работой! – Теперь уж Калле действительно все равно.
Шлемель переключился на вторую скорость и только сейчас разошелся по-настоящему. Лицо у него стало багрового цвета. Поток ругательств достиг небывалой мощи.
Калле стремительно вбежал в стеклянную будку, чтобы захватить куртку. Там все еще сидел Драпке. Но его, судя по всему, вовсе не занимало происходящее. Он приканчивал уже вторую бутылку. Калле кинул на него быстрый взгляд и ощутил острый прилив радости оттого, что завтра уже не придется мести этот двор. «Лучше вообще не иметь куска хлеба, чем кончить в итоге вот так», – подумал он, покидая поле битвы.
Рыжий положил на стол папку с образцами.
– Сначала просмотрим все. А потом сможешь выбрать, – сказал он.
Калле кивнул. Ему, по правде говоря, страшновато, но сидящий против него парень внушает доверие.
Драконы, якоря, сердца, женские фигуры и всевозможные орнаменты – Калле перебирает образцы. Рыжий – его зовут Майк – дает пояснения.
Выбор дался Калле нелегко, в итоге он остановился на простеньком орнаменте.
– Решение окончательное? – спросил Майк.
– Да.
– Слушай, парень, а ты ведь еще несовершеннолетний. Как посмотрят на все родители?
– Да им вообще-то наплевать, – Калле замялся.
– По правилам необходимо согласие родителей. Неприятностей я не желаю. Ты меня понял?
– Неприятностей не будет. Можешь на меня положиться.
– Ну ладно.
Майк направился в ванную, принес безопасную бритву и помазок, развел пену для бритья.
– Давай правое плечо!
Калле снял рубашку, повесил на стул.
– На плечах у меня нет волос.
– Все равно, даже если пушок…
Майк нанес пену на правое плечо Калле и начал брить.
Покончив с этой операцией, он извлек прибор для нанесения татуировки.
– Подержи-ка, – попросил он.
– Хорошо лежит в руке, словно пистолет. Майк пустился в объяснения:
– На рукоятке кнопка включения. Похоже на бормашину или на пистолет. Сзади электрический провод. В ствол вставляется игла. Толщина ее зависит от линий на выбранном рисунке. Игла выступает из ствола на два-три миллиметра, это зависит от толщины кожи. Впереди закреплен баллончик с краской. Когда игла входит в баллон, через это отверстие всасывается краска.
Прибор внушает Калле ужас.
– А если краска попадет в кровь? – спросил он.
– Ничего не будет. Она не ядовитая. Мы используем особую биокраску.
Майк извлек из письменного стола специальную бумагу и воспроизвел на ней выбранный Калле орнамент.
– Взгляни. Годится? – спросил он, закончив рисунок.
– Да!
Калле орнамент по-прежнему нравится.
– Тогда начнем!
Майк плотно прижал бумагу к плечу Калле, и на коже слабо проступил узор.
Затем он вставил провод от прибора в розетку, закрепил иглу в стволе и набрал в баллончик черной краски. Калле почувствовал, как в кожу вошла игла, и стиснул зубы.
– Не так уж это страшно. Не гляди на иглу, вот и все, – успокоил его татуировщик.
Через десять минут Майк сделал перерыв, закурил сигарету, протянул пачку Калле.
– Хочешь?
Калле взял сигарету.
– Долгая, однако, история, – сказал он. Майк улыбнулся.
– Нельзя нанести весь орнамент за пять минут. Это работа на несколько часов, и она требует сосредоточенности. Рисунок ведь должен смотреться.
Он снова взялся за работу. Время от времени на коже выступали капельки крови, которые Майк убирал ватным тампоном. Через три часа орнамент готов. Калле с гордостью принялся его разглядывать. Все было и в самом деле не так уж страшно.
Майк приложил к татуировке тампон, залепил пластырем и сказал:
– Походишь так часа три. Плечо несколько дней не мыть. Сначала должны отвалиться струпья.
Достав из письменного стола альбом с фотографиями, Майк с гордостью принялся показывать Калле особенно оригинальные свои работы.
На последней странице Калле наткнулся на фотографию девушки, у которой на голой груди был вытатуирован зайчик с обложки «Плейбоя».
– Здорово смотрится, – сказал Калле. Майк ухмыльнулся.
– Была настоящая цепная реакция. Спустя несколько дней явились ее подружки и потребовали тот же самый рисунок. Целую неделю я накалывал одних зайцев. Через полгода мода прошла. Девушки снова стояли передо мной и умоляли удалить татуировку. Я сказал, что это возможно лишь в результате операции. Что там у них получилось дальше, не знаю. Вид у них был довольно несчастный.
– Ничего, привыкнут, – посмеялся Калле.
– А теперь перейдем к деловой части, – сказал Майк. – Пятьдесят марок.
Калле рассчитался и в приподнятом настроении покинул квартиру.
Сегодня выходной. После вчерашнего происшествия на бензоколонке у Калле нет особых причин радоваться. Единственный светлый момент – татуировка. Калле не хочется вылезать из постели. Вошла мать. С собой она принесла запах праздничного обеда.
– Вставай, сын. Будешь долго спать, опоздаешь на практику. Ты опять курил в постели. Когда-нибудь спалишь квартиру.
Калле забирается под одеяло с головой, больше всего ему хотелось бы сейчас отключиться.
Мать поворачивается к нему спиной. Энергичная светловолосая женщина. Бьется из последних сил, совмещая работу и домашнее хозяйство. Он размышляет, как получше сказать ей, что с практикой покончено. Момент, пожалуй, неплохой. Старик с утра пораньше отправился в пивную.
И вот через полчаса, проиграв мысленно множество вариантов, Калле решается:
– Мам, я вчера покончил с практикой.
Вот и сказал. Как будто худшее позади. Осталось спокойно дождаться ее реакции. У матери такой вид, словно она предвидела нечто подобное. Даже не спросила, что она теперь скажет соседям. «Может, как-нибудь обойдется», – подумал было Калле. Но гроза разразилась.
– Ты ни к чему не пригоден, можешь только по субботам орать на стадионе этим идиотам с мячиком. По-настоящему работать ты не научился. А может, на бензоколонке с тобой обращались недостаточно изысканно?
И когда в который раз речь зашла о юном Шнайдере, соседском сыне, закончившем школу с аттестатом, где средний балл четыре с чем-то, Калле предпочел ретироваться, дабы не выслушивать дальнейших нотаций.
Хорст, как всегда, дал Калле сначала выговориться. Один из немногих, кто умеет это делать.
– Хорошо, пусть это была немыслимая дерзость с моей стороны, – рассуждает Калле, потягивая пиво из кружки. – Но ведь от того, что она наорет на меня, лучше не будет. У тебя нет какого-нибудь печенья? Ужасно хочется есть. Лучше было бы выложить все после еды.
Хорст тяжело добрел до полки, взял пачку печенья, протянул Калле и также тяжело уселся на табурет, привалившись животом к стойке.
– А почему все-таки они тебя выгнали? – подал он голос.
– Два дня я только и делал, что убирал мусор, мел и скоблил пол. Вот вчера я и сказал шефу, что учитель рекомендовал нам присматриваться ко всему на практике, чтоб понять, как работает предприятие. Я объяснил им, что подметать и убираться уже научился, и попросил другую работу. А шеф сказал, что, если меня это не устраивает, скатертью дорога. Но я еще продолжал вкалывать, а потом парень, который тоже хотел получить место, вывел меня из себя, и я ему пару раз заехал. Уж как он подлизывался к шефу и остальным, всюду, где только мог. Спектакль получился классный. А шеф посоветовал этому мерзавцу заявить в полицию. И тут я смылся.
– Я тебе одно скажу, Калле, тот парень тоже не получит места. Они просто хотели использовать вас какое-то время. И все-таки лучше научиться держать язык за зубами, если не хочешь всю жизнь ходить в безработных. Я тут всего наслушался. Здесь ведь бывает масса народу.
Калле взял с лотка дневную газету, пробежал заголовки, нашел статью, показавшуюся ему интересной, и принялся читать:
«Протест в Бонне: требование отставки Циммермана. Политический беженец Алтун покончил жизнь самоубийством, выпрыгнув из здания суда.
Берлин/Бонн. Двадцатитрехлетний турок Кемаль Алтун, подавший просьбу о политическом убежище в ФРГ, прыгнул вчера утром с шестого этажа здания берлинского суда, покончив жизнь самоубийством. Самоубийство Алтуна, которому, несмотря на просьбу о политическом убежище, угрожала высылка обратно в Турцию, вызвало возмущение ряда политических партий, а также ожесточенные споры по проблеме политического убежища вообще. Партия «зеленых» потребовала в Бонне отставки министра внутренних дел Циммермана, несущего, как они утверждают, персональную ответственность за это самоубийство.
Федеральное правительство выразило сожаление по поводу смерти Алтуна. Данное самоубийство, заявил для прессы один из членов кабинета, трагично еще и потому, что «в случае с Алтуном наглядно обнажились трудности, сопровождающие решение столь сложного вопроса, как предоставление политического убежища или, напротив, высылка из страны турецких подданных». В случае с Алтуном все причастные к данному делу органы власти действовали «с особой осторожностью». Против одобренной правительством высылки Алтуна в Турцию выступали в последнее время многочисленные общественные организации, отдельные лица объявляли голодовку. После поступившего сообщения о самоубийстве в Берлине, Бонне, Дортмунде и других городах вышли на улицы демонстранты (только в Берлине около 8000 человек) с плакатами «Циммерман – убийца». Бургомистр Берлина фон Вайцзеккер выразил сожаление по поводу самоубийства молодого турка. «Трагический исход, явившийся результатом тотального отчаяния, заставил многих из нас задуматься». Адвокат Алтуна Вольфганг Виланд возлагает вину за смерть молодого турка на федеральное правительство, готовившее его высылку».
– Что это ты там читаешь?–спросил Хорст уткнувшегося в газету Калле.
– Скажи, Хорст, – задал Калле встречный вопрос, – а почему человек вдруг ни с того ни с сего выпрыгивает из окна?
– А, ты про это. Я тоже читал. Несчастную скотину собирались выслать в Турцию. А там ему отрубили бы голову.
– Неужели правда? А скажи, Хорст, это уже совсем из другой оперы, ты когда-нибудь был женат?
– Отстань от меня, – Хорст явно не в восторге от новой темы разговора. – Зачем тебе это?
– Как ты познакомился со своей женой?
– Так это было сразу после войны. Я работал тогда на шахте и по вечерам заходил в пивную. А она была там официанткой. Тогда она еще здорово выглядела. Я как-то спросил ее, не пойдет ли она со мною на танцы. Тогда у нас все было по-другому, не так, как у вас. Потом мы встречались. Однажды я заказал бутылку дорогого шнапса, а потом спросил ее, не хочет ли она выйти за меня замуж.
Калле понял, что в данной сфере Хорст не может служить примером. Большинство важных его решений неизменно связываются с бутылкой дорогого шнапса.
Калле бросил на стойку бумажку в пятьдесят марок, чтобы рассчитаться.
– Эге, да у тебя есть наличные? – удивился Хорст.
– Только что получил страховку. Давай я заплачу за пиво, что выпил в воскресенье, – Калле осторожно затронул неприятную тему. До сих пор оба старались не возвращаться к тогдашнему спору. – Мне жаль, что я тебя тогда обидел, ты ведь ничего плохого в виду не имел. Но знаешь, когда на тебя со всех сторон давят, рано или поздно взрываешься.
–Я тоже, наверное, был не прав, – примирительно ответил Хорст, – не стоило читать тебе мораль. А насчет пива в воскресенье, это ты брось, тут полный порядок.
Калле рад, что неприятный инцидент исчерпан.
– Ну, Хорст, я пошел. Хочу заглянуть на «блошиный рынок». Может, вечером заскочу еще. Пока!
Калле сунул в карман сдачу и поспешил на трамвайную остановку.
Сегодня в виде исключения он взял билет. В выходные дни ездить зайцем небезопасно.
Погода мерзкая. Пока Калле добирался до ипподрома, полил дождь. К счастью, от дождя можно укрыться под навесами всевозможных ларьков.
Калле остановился у ларька, торговавшего подержанными дисками. Пожилая женщина, больше похожая на торговку рыбой, тут же начала предлагать товар.
– Почти как новые! Гляди, любая долгоиграющая за пять марок.
– За две с полтиной я бы эту взял, – Калле пробует выторговать старый диск «Би Джис».
– Что-о? Ну уж нет, подарков здесь никому не делают, – огрызается торговка и упорно стоит на своем. Калле направляется к следующему ларьку, там тоже можно укрыться под навесом.
Усилившийся дождь не мешает группе молодых людей раздавать листовки: «Общими усилиями победили враждебность к иностранным рабочим!» Терпеливо заговаривают они с прохожими, пытаются втянуть их в разговор. Калле нерешительно взял листовку, тайком оглянулся, сложил бумажку и сунул в карман брюк.
Ему вспомнились тренировки в футбольном клубе, тогда он как раз перешел в юниоры. В те времена он еще не курил. Никто не мог уйти от него с мячом, бегал он быстрее всех. Как-то у него было гнусное настроение. «Боруссия» в конце недели проиграла матч. Да еще он вконец разругался с кем-то из учителей. И тут как раз Ибрагим, правый крайний, на тренировке грубо нарушил правила. А Калле тогда почти уже прорвался к воротам противника. Толкнув Калле, Ибрагим хотел тут же извиниться. Но поскольку у Калле было гнусное настроение, он выругался: «Вали отсюда, грязный турок». У Ибрагима на такие вещи была особая реакция, он тут же влепил Калле пощечину. Большинство футболистов приняли тогда сторону Ибрагима. Гордость Калле не позволила ему играть дальше за этот клуб. Новые друзья из «чертей», с которыми он все чаще проводил тогда время, тоже советовали ему бойкотировать «клуб с азиатским душком».
– Эй, Калле! Да ты спишь среди бела дня! – Клаусу пришлось дважды окликнуть Калле, пока тот его услышал.
– Привет, Клаус, – рассеянно ответил Калле.
– Я всю неделю ищу тебя. Чего это ты стоишь здесь с этими?
– Еще не огляделся. Хотел спрятаться от дождя, – принялся оправдываться Калле.
– Пойдем отсюда подальше, – потянул его за рукав Клаус, один из немногих в их клубе, кого все называют просто по имени, – Несут всякую чушь насчет враждебности к иностранцам, делать им больше нечего. Доводись им жить с грязными турками под одной крышей, по-другому бы заговорили.
– Пошли. – Калле почему-то неприятен этот разговор. Хоть бы никто из ребят их не услышал.
– Гляди-ка, вот здорово! Когда это ты успел? – Клаус обнаруживает у Калле татуировку.
– Манни рассказал об одном парне, он делает это за пятьдесят марок. Вот я и поехал к нему.
– Мне бы такое тоже пошло. – Клаус поиграл своими весьма умеренно развитыми мускулами. Калле сделал вид, что этого не заметил.
– Могу дать адрес, если хочешь.
– Прекрасно, вот бумага и, подожди-ка… – он выудил из кармана ручку. Пока Калле писал, Клаус перешел к главной своей теме. – В пятницу у меня ночная смена, и я не смогу поехать в Дюссельдорф вместе со всеми, Но билет на стадион я уже купил. Ты ведь наверняка поедешь, не возьмешь у меня билет?
Вообще-то Калле ехать не собирался. Трудно поверить, что они забыли недавнее происшествие. Счастливчик, Грайфер в Бодо все равно теперь о нем невысокого мнения.
Но в этот миг Калле не может придумать подходящей отговорки.
– Ладно, давай?
– Билет в секторе, где всегда сидят наши, – уточнил Клаус. – Это Хорст сказал мне, что у тебя нет билета. А как бы ты поехал, если б я тебе сейчас не отдал свой?
1 2 3 4 5 6 7 8