А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Ты, конечно, даже не понял, в какой беде, в каком отчаянии теперь Эвита.
— Какое там отчаяние, — возразил Эмилио. — Она чокнутая. Спрашивала меня, как бы я поступил, если бы ты забеременела.
— Ну и как бы ты поступил? Что ты ей ответил?
— Да не помню, — солгал Эмилио. — Женился бы. Сделал бы тебя несчастной.
— Она была беременна, — сказала Мерседес. — Эвита. Но проблема была не в этом. Ни отец, ни она не хотели ребенка. Он — потому что уже был женат, она — чтобы не губить свою карьеру. Проблема была в том, что аборт кончился катастрофой. Ее всю искромсали. Повредили дно матки, связки, фаллопиеву трубу. Через полчаса, когда она еще была вся в крови, начался перитонит. Пришлось срочно класть ее в клинику. Больше двух месяцев прошло, пока она поправилась. Я была единственным человеком, который тогда ее навещал ежедневно. Она чуть не умерла. Была на краю могилы. Чуть не умерла.
— А тот, кто ее обрюхатил? — спросил Эмилио. — Он что делал?
— Он вел себя неплохо. Он порядочный человек. Оплатил клинику до последнего сентаво. В выборе акушерки он не виноват. Не он ее выбирал.
— Такие вещи случаются часто, — сказал Эмилио. — Это ужасно, но случается часто. Пусть благодарит Бога, что осталась жива.
— В те месяцы она предпочла бы умереть. Когда ее хахаль узнал, что она вне опасности, он укатил в Европу. Ее карьера чуть не пошла прахом. Журналы о ней не упоминали, никто ее не приглашал. Спасло ее упоминание в «Антене», где о ней сказали как об оставшейся без работы малой звезде. «Если Эва Дуарте не работает, причина в том, что ей не предлагают ролей, достойных ее уровня», — говорилось там. Люди на такие приманки клюют. А потом ее спас военный переворот. Подполковник, который руководит радиостанциями, влюбился в нее.
— Значит, она уже в твоей опеке не нуждается, — сказал Эмилио.
— Конечно, нуждается, потому что теперь она никого не любит. И ничего не хочет, — сказала Мерседес. — Подполковник, который за ней ухаживает, женат, как все мужчины, доставшиеся ей в жизни. Эвита способна не сегодня-завтра позвонить в дверь его дома и застрелиться тут же, у него на глазах.
Эмилио погасил свет и уставился в темноту. Снаружи ветер раскачивал деревья и разносил куда попало обрывки голосов, застрявших на улице. Потом, когда все уже стало не важно, пришло забвение.
С Эвитой он встретился снова через семь лет, на какой-то официальной церемонии.
— Она меня не узнала, — сказал Эмилио, — или притворилась, что не узнает. Она была совсем другая. Казалось, она вся светится. Казалось, у нее не одна душа, а две или много душ. Но по-прежнему ее окружала аура грусти. Когда она сама о том не подозревала, грусть касалась ее плеча и напоминала о прошлом.
Я точно передал то, что мне рассказал Эмилио Кауфман, но я не уверен, что он точно передал то, что знал об Эвите. В его рассказе не сходились некоторые имена и даты, которые я исправил, сопоставив их с воспоминаниями других людей. Мне удалось установить, что Эвита находилась в Буэнос-Айресе в клинике Отаменди и Мироли между февралем и маем 1943 года под именем Марии Эвы Ибаргурен. Архивы того времени в клинике не сохранились, но Полковник переписал ее историю болезни и вместе с другими бумагами оставил у Сифуэнтеса. С Мерседес Принтер я не сумел встретиться, хотя знаю, что она с 1945 года живет где-то в Мексике. Истории людей либо теряются, либо искажаются. Память мира проходит мимо них и отдаляется все больше и больше. Мир проходит мимо них, и память лишь очень изредка обнаруживает то место, где она сбилась с пути.
11. «ИЗУМИТЕЛЬНЫЙ МУЖ»
(Из главы VIII, параграф 40, в книге «Занятия в Высшей перонистской школе»)
Полковник несколько месяцев терзался из-за того, что разрешил забрать Эвиту. Без Нее все стало бессмысленным. Когда он пил (а с каждой ночью одиночества он пил все больше), он говорил себе, что таскать Ее вот так, с места на место, глупо. Почему надо поручать Ее людям незнакомым, чтобы они Ее оберегали? Почему не позволяют этим заниматься ему, который Ее защитил бы лучше всех? Его держали вдали от Ее тела, как если бы то была невеста-девственница. Это же глупо, думал он, принимать столько предосторожностей с женщиной замужней и взрослой, которая уже более трех лет мертва. Как он по Ней тоскует, Бог мой! Кто тут отдает приказы, он или другие люди? Он сам себя погубил. Эта женщина, или алкоголь, или роковая судьба, сделавшая его военным, погубили его.
Бог мой, как он по Ней тосковал. Только три раза он посетил Ее летом и весной, но ни разу не был один: рядом всегда был Арансибия, Псих, высматривавший малейшие признаки изменений тела. «Смотрите, Полковник, Она потемнела, — говорил он. — Видите, как воспалилась подошвенная артерия, как выпирают сухожилия на кистях. Как знать, а вдруг эта женщина все еще живая». Он ощущал страшную жажду. Что с ним творится? Жажда мучила его постоянно. Никаким огнем или алкоголем он не мог утолить жажду своего ненасытного нутра.
Худшее уже произошло, думал он раньше. Теперь же худшее состояло в том, что ничего не происходило. Раньше он страдал, видя, как Она лежит среди кукол позади экрана в кинотеатре «Риальто». Тонкий слой пыли, оседавшей на ящик, иногда проникал на тело: снимая крышку, Полковник обнаружил бледную родинку на кончике носа. Он вытер ее носовым платком и перед уходом посоветовал киномеханику: «Проветривайте этот свинарник. Травите крыс ядом. Берегитесь, если по вашему недосмотру твари сожрут Покойницу». На следующей неделе случилось то, чего он больше всего боялся: с утра тело оказалось окруженным цветами и свечами. Угрожающих записок не было, лишь несколько спичек валялось рядом с ящиком. Это был кошмар. Раньше или позже Ее находили. Кто они? Враг не отступал: казалось, им движет еще более глубокая одержимость, чем у него самого.
В интервалах между переездами он, хотя и скрепя сердце, обращался к доктору Ара. Приглашал проверить состояние тела. Они почти не разговаривали. Ара надевал халат и резиновые перчатки, запирался на два-три часа с Покойницей и, выйдя, изрекал всегда одно и то же: «Она здорова и невредима, такая, какой я Ее оставил».
Каждое утро, входя в свой кабинет, Полковник записывал на карточках передвижения трупа. Он хотел, чтобы президент знал, сколько он делает, чтобы уберечь труп от всяких превратностей, от фанатиков и от пожаров. Он вел учет, сколько часов кочевница странствовала по городу, но не указывал ни пункта прибытия, ни пункта отправления. Надежного места для Нее не было. Всякий раз, как Ее где-то устраивали, случалось что-нибудь ужасное.
Полковник еще раз просмотрел свои карточки. С 14 декабря 1955 года по 20 февраля 1956 года Покойница находилась позади экрана в кинотеатре «Риальто». Ее оставили там в ночь с внезапно нахлынувшим ливнем и были вынуждены увезти среди бела дня, после другой бури. Грузовик, на котором Ее везли, застрял на улице Сальгеро под железнодорожным мостом. Ему преградила дорогу повозка, запряженная мулами. «Водитель получил у меня шестьдесят песо, — записал Полковник в одной из карточек. — Я выждал, пока остынет мотор, и оставил Персону на углу авенид Виамонте и Родригес-Пенья в ночь с 20 на 21 февраля». В своих записях он называл Ее то «Персона», то «Покойница», иногда ЭД или ЭМ, инициалами от Эва Дуарте и Эва Мария. Чем дальше, тем больше Она становилась Персоной и тем меньше — Покойницей: он ощущал это в своей собственной крови, которая заболевала и изменялась, и в крови других людей, вроде майора Арансибии и лейтенанта Фескета, ставших непохожими на себя. «С 22 февраля до 14 марта, — читал он свои записки, — Эвита спокойно почивает в военных складах на улице Сукре 1835, над оврагами Бельграно. Ящик с телом, который мы между собой называем оружейным ящиком находится во втором ряду стеллажей, в глубине ангара, среди курков, курковых стержней, штифтов, затворов и бойков, вынутых из партии пистолетов „смит-и-вессон“. К этим ящикам никто не прикасается по меньшей мере четыре года». Между 10 и 12 марта Служба охраны заметила, что два унтер-офицера, младший капрал Абдала и сержант Льюбран, рассматривали ящик вблизи. «Утром 13-го, — гласила следующая карточка, — я лично явился на склад на улице Сукре для обычной проверки. Я заметил на ящике выемку или зарубку, сделанную ножом, в виде полумесяца или буквы „с“, и справа от нее диагональную черту, нижний конец которой доходил до основания „с“ и, возможно, явился половиной незаконченной буквы „V“. „Comando de Venganza“? Галарса и Фескет предполагают, что эти выемки случайные царапины. Арансибия, напротив, согласен с моим мнением: Покойницу обнаружили. Я отдал приказ о немедленном аресте унтер-офицеров Льюбрана и Абдалы и самом строгом их допросе. Они ничего не говорят. Теперь нам надо переложить Покойницу в новый ящик, поскольку на прежний нанесена метка».
С тех пор кочевница непрестанно перемещалась, всякий раз со все более короткими интервалами. Куда бы ни переезжало тело, за ним следовала его свита из цветов и свечей. Они появлялись внезапно, при малейшей небрежности охраны: иногда всего один цветок и одна свеча, но всегда горящая.
Полковник хорошо помнил утро 22 апреля: путешественница казалась утомленной после трех недель блуждания по автофургонам, военным автобусам, батальонным погребам и походным кухням. Он было уже смирился с мыслью похоронить Ее на кладбище Монте-Гранде, когда Арансибия, Псих, предложил спасительный выход — что, если он приютит Ее в своем собственном доме?
Псих жил в районе Сааведра в трехэтажном шале: на первом этаже находились столовая, подсобная комната и кухня с дверью, выходившей к гаражу и саду; на втором — супружеская спальня, спальня для гостей и санузел. Напротив первой из спален была дверь в мансарду — там Псих хранил свои архивы, карты из Военного училища, стол со слоем песка и оловянными солдатиками, продолжавшими бесконечное сражение на Эбро, и кадетскую форму. Эта мансарда, как полагал Псих, была идеальным местом для Эвиты.
А что скажет жена? Полковник посмотрел медицинское заключение: «Элена Эредия де Арансибия. Возраст 22 года. Беременна на третьем месяце». Теперь он даже не помнил, в каком порядке все происходило. Тело перевезли в район Сааведра ранним утром 24 апреля, между тремя и четырьмя часами. Она лежала в темном простом ящике из нелакированного орехового дерева, с официальными сургучными печатями «Аргентинская армия». При тусклом свете лампочки в сорок ватт Псих и он трудились в грязном гараже, где пахло плесенью и дешевым табаком, время от времени прислушиваясь к тихим шагам жены.
Когда они, спотыкаясь на узких изгибах винтовой лестницы и натыкаясь на слишком высокие перила, поднимали тяжелый ящик в мансарду, это были всего лишь двое усталых мужчин. Полковник услышал, что в спальне ходит взад-вперед жена Арансибии, услышал, что она стонет и зовет сдавленным голосом, будто во рту у нее кляп:
— Эдуардо, что там происходит, Эдуардо? Открой дверь. Мне плохо.
— Не обращайте на нее внимания, — прошептал Псих на ухо Полковнику. — Она просто невоспитанная женщина.
Жена продолжала стонать, когда они наконец подняли ящик и засунули его между картами. Через щели в окнах проникал бледный свет зари. Полковник был удивлен педантичным порядком в мансарде и заинтересовался тем, в какой момент Арансибия прервал сражение у Эбро на столе с песком.
Они еще долго возились, накрывая Покойницу ворохом документов. По мере того как бумажные листки ложились на теле, оно подавало слабые знаки: потянулись тоненькие нити химических запахов и появилось еле заметное свечение, похожее на облачко, плавающее в спокойном воздухе.
— Слышите? — сказал Псих. — Женщина пошевелилась. Они убрали бумажки и стали за Ней наблюдать. Она лежала спокойная, бесстрастная, все с той же коварной улыбкой, которая так волновала Полковника. Они смотрели на Нее, пока утро для них не слилось с вечностью. Тогда они опять накрыли Ее саваном из бумаги.
Порой до них доносились жалобы жены. Они слышали обрывки фраз, слова вроде: «Пить, Эдуардо, пить, воды», все неразборчиво. Звуки эти слепо кружили по мансарде, будто овод, и никак не желали исчезать.
В тяжелой ореховой двери мансарды, у основания лестницы, были два замка. Арансибия, прежде чем вставить длинные бронзовые ключи в скважины и повернуть, показал их Полковнику.
— Это единственные ключи, — сказал он. — Если потеряются, придется взламывать дверь.
— Дверь-то дорогая, — возразил Полковник. — Я бы не хотел ее ломать.
Вот и все, что было. Он уехал и в тот же миг начал тосковать по Ней.
В течение последующих недель Полковник всерьез старался забыть об одиночестве и беззащитности Эвиты. Ей лучше там, где Она сейчас, твердил он себе. Ее уже не осаждают враги, и не надо Ее защищать от цветов. Свет из окна скользит по Ее телу под вечер. А он-то что от этого выиграл? Отсутствие Эвиты вселяло труднопереносимую грусть. Иногда он видел в городе еще оставшиеся на стенах клочки плакатов с Ее лицом. На этих обрывках, вся в пятнах, Покойница бездумно улыбалась из небытия. Бог мой, как он по Ней тосковал. Он проклинал тот час, когда согласился на план Арансибии. Если б он немного больше подумал, то нашел бы в нем недостатки. Она была бы спрятана в каком-нибудь углу его кабинета. Он мог бы в этот самый момент поднять крышку и посмотреть на Нее. Почему он этого не сделал? Бог мой, как он Ее ненавидел, как в Ней нуждался.
На своих карточках он записывал всякие мелочи: «7 мая. Приказал начистить сапоги и шпоры. Ничего не произошло. \\\ 19 мая. Встретился с Сифуэнтесом в „Ричмонде“. Выпил семь стопок белого. Ни о чем не говорили. \\\ 3 июня. Ходил к девятичасовой мессе в церквовь Сокорро. Видел вдову генерала Лонарди. Немного постарела. Поклонился ей. Она в ответ скорчила гримасу. Воскресенье, в Службе: никого не было».
9 июня, незадолго до полуночи, он услышал шум пролетавшей на юг эскадрильи транспортных самолетов. Выглянул в окно и удивился, не увидев в небе огней: только рокот пропеллеров да ледяной мрак. Потом позвонил телефон. Говорил военный министр.
— Тиран восстал, Моори, — сказал министр.
— Он вернулся? — спросил Полковник.
— Да что вы! — сказал министр. — Этот больше не вернется. Восстала кучка сумасшедших, еще верящих в него. Мы объявили военное положение.
— Да, мой генерал.
— На вас возлагается одно ответственное дело: пакет. — Президент и министры называли Покойницу «пакет». — Если кто-нибудь попытается его отобрать у вас, никаких колебаний. Застрелить.
— Военное положение, — повторил Полковник.
— Вот именно, никаких колебаний.
— Где они выступили? — спросил Полковник.
— В Ла-Плате. В Ла-Пампе… Мне некогда вам перечислять. Действуйте, Моори. Они ее несут на знамени.
— Не понял, мой генерал.
— Мятежники идут с белым знаменем. В центре знамени лицо. Ее лицо.
— Еще только одна деталь, мой генерал. У вас есть имена? Выяснены личности преступников?
— Вы это должны бы знать лучше меня, а вы не знаете. На одной из площадей в Ла-Плате нашли листовки. Они подписаны каким-то «Отрядом Мести». Отсюда совершенно ясно, что это за люди. Они жаждут мести.
Еще до выхода он услышал заявление правительства. Его читали по радио каждые пять минут: «Будут применяться законы военного времени. Каждый офицер вооруженных сил будет иметь право судить на месте и приговаривать к расстрелу всех возмутителей общественного спокойствия».
Полковник надел форму и приказал, чтобы его сопровождали в Сааведру двадцать солдат. В горле у него пересохло, мысли путались. В безоблачном небе сверкали проколы звезд. Он поднял воротник плаща. Холод стоял пронзительный.
Он выставил пост у въезда в район шале и приказал группам по трое совершать обход улиц этого поселка. Сам спрятался в подъезде за углом и ждал, всматриваясь в ночной мрак. Между двумя белыми плоскими крышами он различил силуэт мансарды. Эвита там, а он не может решиться подняться туда и посмотреть на Нее. Вероятно, за ним наблюдают. Куда он пойдет — так, наверно, говорят там, в «Отряде Мести», — там должна находиться Она. А как они Ее называют? Полковника интересовали имена, которые ей придумал народ: Сеньора, Святая, Эвита, Матушка. Он тоже называл Ее Матушка, когда в его сердце поселялось отчаяние. Матушка. Она здесь, в нескольких шагах, а он не может к Ней прикоснуться. Он дважды прошел мимо шале Психа. Наверху горел свет — голубой, затуманенный испарениями свет. Или это ему мерещится? Откуда-то доносился поток звуков, но он не знал откуда. «Это свет холодной космической мысли. Деревья черные. Свет голубой».
На рассвете кто-то взял его под локоть. Это был Псих. Судя по виду, он только что искупался. Шевелюра его блестела от свеженанесенного фиксатуара.
— Я сменю вас, мой полковник, — сказал он. — Все уже закончилось.
— Что вы здесь делаете, Арансибия? Вы должны находиться дома, охранять Ее.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40