А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но в чем я уверена, так это в том, что она по уши влюблена в моего мужа (как все эти тупоголовые выпускницы Гарварда), пытается заманить его в постель с тех пор, как два года назад стала его линейным продюсером, и вполне искренне полагает, что Хьюберту было бы лучше с ней, чем со мной.
– А я имею право видеть своего мужа только в случае крайней необходимости? – спрашиваю я с не меньшим сарказмом.
– Все дело в том… вокруг полно охраны.
– Вероятно, для того, чтобы защитить Слейтера Лондона от Дайаны Мун?
Констанция и секретарша быстро переглядываются. Секретарша наклоняется и делает вид, что просматривает телефонограммы.
– Я могу оставить вас в Зеленой комнате, – наконец говорит Констанция, – но ничего не могу обещать.
Через несколько минут я сижу в артистическом фойе и преступно курю сигарету за сигаретой. Поглядываю на экран телевизора и вижу, как Дайана Мун, одетая в атласное вечернее платье (одна бретелька небрежно приспущена), наклоняется к Слейтеру Лондону и с полнейшей серьезностью говорит:
– Я никогда не оглядываюсь на прошлое. Мне повезло и, – тут она смотрит прямо в камеру, – я благодарю Господа нашего за каждый день. – Затем она с видом победительницы откидывается на спинку стула, кладет ногу на ногу, а руку перебрасывает через спинку – так, чтобы была видна ложбинка между ее грудями. Она хихикает.
Слейтер Лондон, наполовину англичанин, наполовину американец, некогда блистал в телепередачах для подростков, но его стремительная карьера оборвалась, когда он был уличен в пристрастии к ношению женской одежды; сейчас он наклоняется через стол и говорит:
– Дайана… вы стали фанаткой Христа?
Дайана Мун бледнеет; она явно не в силах взять себя в руки.
– Слейтер, а розовые панталоны с оборочками вам ни о чем не говорят?
Вопрос застает Слейтера врасплох, но он тщательно скрывает это, поглаживая свой светлый «ежик»:
– Это в них была Алиса в Стране чудес, когда провалилась в кроличью дырку?
– В дырку? – уточняет Дайана игриво. – Вам так нравится это слово?
Слейтер смотрит в камеру.
– Ну все, народ, пока. С нами была Дайана, скажем ей за это спасибо огромное и пожелаем удачи в ее новом фильме. – Затем он несколько секунд улыбается в камеру – до того как содрать с себя микрофон – и кричит: – Нам лучше вырезать последний кусок!
Звук слабеет, в студию входят техники и Хьюберт, которого обвивает руками Дайана, через плечо она смотрит на Слейтера; потом они все удаляются, экран гаснет.
Мне вдруг становится жаль своего мужа.
Да знает ли он, что его ИСПОЛЬЗУЮТ? Что такое на самом деле его работа? Приглашать гостей и следить за тем, чтобы Слейтер не загремел за совращение малолетних? Кто бы еще взялся за это?
Хьюберт. «Европейский кронпринц: воплощенное великолепие и просто славный малый!» – захлебывалась от восторга какая-то газета три года назад, когда Хьюберт впервые начал работать. В первый же день его сфотографировали в закусочной на углу – он покупал сандвич. И еще раз – когда он вышел с бумажным пакетом в руке: он помахал пакетом фотографам и улыбнулся. «Первый день учебы принца», – съехидничал автор заголовка на первой странице «Нью-Йорк пост» на следующий день, и тогда это вовсе не показалось мне странным.
– Я всего лишь хочу заниматься каким-нибудь обычным делом. Как простой человек, – так сказал Хьюберт. И я согласилась.
– Я всего лишь хочу, чтобы мы могли спокойно пройтись по улице и купить себе мороженое, – сказала я, зная, что НЕНАВИЖУ мороженое, потому что от него толстеют, и Хьюберт ответил, хотя и довольно мрачно:
– Я тоже, детка, я тоже.
Я поощряла его желание устроиться на работу. Шоу-бизнес. Насколько это трудно?
Прежде Хьюберт не раз предпринимал попытки заняться банковским делом, но все они странным образом оборачивались полным крахом. Он не умел обращаться с числами – так, он давал щедрые чаевые, потому что не мог высчитать 20 процентов. Я тогда не обращала на это внимания.
Но сейчас я понимаю: мой муж обаятелен, общителен, прекрасно воспитан. Но он еще и… туповат.
Они ИСПОЛЬЗУЮТ его и его связи.
Я в раздражении прикуриваю сигарету, а в это время дверь в артистическое фойе открывается (эта чертова Констанция вполне могла меня запереть) и входит Хьюберт вместе с Дайаной Мун, которая по какой-то непонятной причине бросается ко мне и обвивает мою шею руками, словно двухлетний ребенок, чуть не выбивая у меня сигарету.
– Я всегда хотела познакомиться с вами! – заливается она, затем отступает на шаг и говорит: – Вы действительно такая хорошенькая, как все о вас говорят. – Она берет мою руку и продолжает: – Я надеюсь, мы с вами по-настоящему подружимся.
Я бы хотела возненавидеть ее, но не могу, по крайней мере сейчас.
– Констанция сказала мне, что ты здесь, – неохотно говорит Хьюберт, – а Дайана захотела познакомиться с тобой.
– Я надеялась, мы сможем пообедать, – говорю я, размышляя, почудилось мне или в его упоминании о Дайане в самом деле прозвучали нотки враждебности.
– Давайте пообедаем все вместе. В одном из этих мест для «леди-которые-обедают», – предлагает Дайана. – Я себя сегодня чувствую настоящей леди.
– Не могу, – небрежно отвечает Хьюберт, – по средам у нас с Бобом всегда деловой обед.
– Да неужели? – удивляюсь я.
– Конечно, ты не могла об этом знать, – говорит Хьюберт, – вот если бы ты позвонила, перед тем как прийти…
– Да кто этот несчастный Боб? Плюнь на него, – вмешивается Дайана, – скажи ему, что ты обедаешь со мной. Не сомневаюсь, он поймет.
– Он-то поймет, но он глава телекомпании, – возражает Хьюберт.
– Но разве тебе не хочется пообедать со своей женой? – Дайана в неподдельном замешательстве. – Она такая хорошенькая.
– Мы так редко видим друг друга, – замечаю я совершенно бесстрастно, натягивая перчатки.
– А мы с Норманом все время проводили вместе, – говорит Дайана, – все время. Мы не могли насмотреться друг на друга. Это было… как наваждение. Мы целые дни проводили в постели. – Ее лицо искажает гримаса боли. – Мне не хватает его. Мне так не хватает его… Никому не понять этого. – И она начинает плакать.
Мы с Хьюбертом тревожно переглядываемся. Хьюберт не делает ничего. Я вежливо покашливаю в перчатку.
– Он был величайшей любовью моей жизни. Единственной моей любовью. Не думаю, что когда-нибудь я смогу встречаться с кем-то еще, – говорит она, хотя всем хорошо известно, что она не только уже встречается с кем-то еще (с главой киностудии), но, если верить журналу «Стар», живет с ним (или по крайней мере поселилась в его доме). Очевидно, слезы – только часть ее маленького представления, поскольку она вдруг снова хватает меня за руку и говорит: – Что ж, хоть вы пообедаете со мной. Я просто не в состоянии сейчас оставаться одна.
Хьюберт оживляется:
– Почему бы вам не пойти к Киприани? Компания, разумеется, оплатит чек, – обещает он и добавляет: – Сесилия, только не забудь принести счет, ладно?
Я с ужасом взираю на него, не веря, что он навязывает мне эту женщину и обращается со мной словно… со СЛУЖАЩЕЙ – ей-богу.
– Я велю Констанции все организовать, – говорит он. В этот самый момент в комнату входит Констанция и – сразу видно – тут же просекает ситуацию.
– Я позвоню Джузеппе, – говорит она, кивая Хьюберту, – и скажу, чтобы там тебя ждали. Тогда не придется ждать тебе.
– Мне никогда не приходится ждать. Все равно где, – бросаю я Констанции, не допуская даже мысли о возможном неподчинении. Я смотрю на Хьюберта, ища подтверждения или хотя бы какой-то поддержки, но все, на что он оказывается способен, это неловко улыбнуться. – Ну, тогда пока, – холодно говорю я.
– Мы с тобой позже увидимся. Дома, – отвечает он так, словно я действую ему на нервы.
– Так я позвоню. – Констанция смотрит на Хьюберта, но не трогается с места. – Слейтер сегодня вел себя как клоун, правда? – продолжает она, будто в комнате, кроме них с Хьюбертом, никого нет. – Это все из-за чертовки Моник. Вот что выходит, когда назначаешь свидания ребенку. А теперь и нам головная боль. – И тут она трогает руку Хьюберта. Не просто руку, а бицепс.
Я была права. Они любовники.

– Кто эта проклятущая сучка? – вопрошает Дайана, забираясь в лимузин. – Господи Иисусе, на вашем месте я бы ее прикончила. Слушайте, милочка, правило номер один: никогда не позволяйте никакой сучке обедать со своим мужчиной. Сто процентов, что эта сучка охотится за ним. Если бы я сказала вам, скольких женщин мне пришлось поколотить, чтобы – буквально – отбить у них охоту заполучить моего Нормана в любовники, вы бы мне не поверили.
Я хочу ответить, что поверила бы, потому что склоки в гостиной Дайаны Мун стали легендой, но из-за страха, вежливости или только что пережитого унижения я не в силах ничего сказать, поэтому просто киваю и прикуриваю сигарету, которую Дайана тут же вырывает у меня из рук и жадно курит, корча гримаски.
– Одной такой девке я почти отрезала сиську, представляете?
– Вообще-то нет, – говорю я и беру другую сигарету, сообразив, что даже ей не удастся курить две сигареты одновременно.
– Это правда, – говорит она. – Сучка хотела возбудить уголовное дело, но у нас с Норманом всегда были самые влиятельные адвокаты, каких только можно иметь, работая в шоу-бизнесе.
Дайана сидит, откинувшись на серое кожаное сиденье. Я смотрю на нее, не в силах успокоиться. Ее лицо – красивое и уродливое одновременно. Уродливо оно от природы, а красивым сделали его искусные пластические хирурги.
– Да, – продолжает она, – все любили Нормана. Я имею в виду – каждый. Впервые я увидела его на съемочной площадке – это было в пустыне – и сразу поняла, что передо мной Христос. Все это понимали. – Она повернулась ко мне и взяла меня за руку. – Вот почему сейчас я так люблю Христа, Сесилия. Я люблю Христа, потому что я видела его. Здесь, на земле. Он был здесь недолго, только для того, чтобы снять три фильма, доход от которых перевалил за сто миллионов долларов. Но он тронул сердце каждого, и когда это произошло, он понял, что пора вернуться на небеса. И он вернулся.
– Но… разве Христос не считал самоубийство грехом? – спрашиваю я, гадая, долго ли еще смогу это выдержать, и обедают ли Хьюберт и Констанция вместе, и существует ли тайное любовное гнездышко, куда они ходят обедать и где Хьюберт говорит примерно так: «Я люблю тебя, но моя жена совсем свихнулась».
Дайана заглядывает мне в глаза:
– Он не совершал самоубийства, Сесилия. Смерть Нормана, как вы, возможно, подозревали, это тайна, покрытая мраком. Никто не знает точно, как он умер. Неизвестно даже время его смерти.
– Вообще-то, – говорю я, – современная медицина…
– О нет, – возражает Дайана, – современная медицина совсем не такая продвинутая, как принято думать. Есть явления, постичь которые не в силах даже врачи.
«Да уж, – думаю я, – и одно из таких явлений – ты».
– Например, то, что его тело не могли найти четыре дня.
– И, – спрашиваю я, тщетно пытаясь успокоиться, – некоторые части этого тела исчезли? Были съедены дикими зверями?
Дайана смотрит в окно.
– Все так думают, – говорит она наконец, – но правда в том… что части тела… Их могли забрать своего рода последователи.
О Боже.
– Я почти уверена, что у моего мужа есть любовница, – говорю я.
– И эти последователи, они на самом деле…
– Это Констанция. Та сучка.
– …они как ангелы, что-то вроде. Они были посланы, чтобы оберегать его, но…
– И я действительно не знаю, что мне делать, – говорю я.
– …дело в том, что несколько людей, именно несколько , думают, что эти последователи кто-то вроде…
– Наверное, мне придется подумать о разводе.
– …инопланетян, – говорит Дайана.
Я смотрю на нее.
Она наклоняется ко мне:
– Вы ведь верите, что Норман был Христос, правда, Сесилия? Пожалуйста, скажите «да», пожалуйста. Я очень хочу, чтобы мы с вами стали лучшими подругами. Мне так нужна хорошая подруга в этом городе, понимаете?
К счастью, в этот момент лимузин останавливается перед рестораном.

После большей, чем обычно, суматохи нас приглашают за столик в передней части ресторана, у окна. Вокруг нас слышен шепот:
– Та принцесса… Сесилия… а кто эта женщина?… Ах, Дайана Мун… Норман Чайлдс… Дайана Мун и… Люксенштейны… Принц Хьюберт Люксенштейнский… умер, вы же знаете…
Я уверена, что статья о нашем с Дайаной совместном обеде завтра непременно появится на шестой странице «Пост». Когда же я поднимаю голову и вижу через пять столиков от нас Д.У., который пристально смотрит на меня, чтобы перехватить мой взгляд и подойти, уверенность моя крепнет. Он сидит с Джульеттой Морганц, «малюткой из Вермонта», которая в конце лета выходит замуж за Ришара Элли. Его семейству принадлежит гигантская косметическая компания; бракосочетание состоится в поместье Элли, в Хэмптоне, штат Виргиния.
Подходит официант, и Дайана едва не набрасывается на него с кулаками, пока тот пытается положить ей на колени салфетку, но приближение Д.У. разряжает обстановку. Он наклоняется и говорит, что называется, медоточиво:
– Дорогая моя, какое наслаждение видеть тебя. Не могу вообразить ничего более приятного. Для меня это праздник.
– Дайана Мун. Д.У.
Дайана подставляет щеку для поцелуя, и Д.У. исполнительно чмокает ее.
– Да, – говорит она, – а что значат инициалы?
– Дуайт Уэйнос, – отвечаю я.
– Я был первым начальником Сесилии, – говорит Д.У., – много лет назад. С тех пор мы с Сесилией здорово подружились.
Я молча смотрю на него.
– Полагаю, вас есть с чем поздравить, – говорит он Дайане.
– Есть, – отвечает Дайана с полнейшим безразличием.
– С заключением контракта с косметической компанией «Элли».
– Можете себе это представить? – спрашивает Дайана. – Я продаю голубые тени.
– Семья Элли – мои большущие друзья. Вообще-то сейчас я обедаю с невестой Ришара Элли, Джульеттой Морганц.
– Да? – говорит Дайана, прищурившись. – Вы имеете в виду ту темноволосую малютку?
Джульетта нетерпеливо машет рукой.
– Думаю, я пойду к ним на свадьбу, – заявляет Дайана.
– Она тоже мой большой, большой друг, – сообщает Д.У.
– Похоже, все в этом городе – ваши большие, большие друзья. Может, мне стоит познакомиться с вами поближе? – спрашивает Дайана.
– Это, – отвечает Д.У., – стало бы наслаждением для меня.
– Боже милосердный! – восклицает Дайана, когда Д.У. отходит от нашего столика. – Этот парень выглядит так, словно его подобрали на пляже в Палм-Бич.
И я смеюсь, хотя Палм-Бич напоминает мне о тех двух неделях, которые мы с Хьюбертом провели вместе после нашей помолвки. За это время я поняла, что у нас с ним были разные представления о будущей совместной жизни. Я мечтала о дорожных сумках от Лоис Вуттон, всегда прекрасно уложенных волосах, джипах в Африке, о брюках для верховой езды цвета хаки, о белых колоннах и синем Карибском море, об опаленных солнцем полях Тосканы, о костюмированных балах в Париже, об изумрудах, президенте и собственном реактивном самолете, о первоклассных отелях, огромных кроватях с белоснежными простынями и пуховыми подушками, о роскошном открытом авто, о том, чтобы муж постоянно целовал меня и в своих чемоданах я находила бы записки со словами «Я люблю тебя», и чтобы волосы наши развевал ветер. А вот что я получила вместо всего этого: «захватывающую» поездку по Америке. Она началась в Палм-Бич, где «великолепные молодожены» остановились в доме мистера и миссис Мастерс. Брайан Мастерс (дядя Хьюберта), тучный старик с родинками по всей голове, рядом с которым я все время оказывалась за столом, в первый же вечер наклонился ко мне и прошептал: «С этой семьей все было в порядке, пока Уэсли не поехал в Голливуд и не сколотил свое чертово состояние», – в то время как чернокожий лакей в белых перчатках разносил отбивные из молодого барашка. Жена Брайана, Люсинда, которая говорила с легким английским акцентом, но сама была, как я полагаю, из Миннесоты, казалась на редкость бесстрастной, и я поняла почему после одной особенно неудачной игры смешанными парами, когда я обругала Хьюберта и бросила теннисную ракетку.
– Пойдем со мной, Сесилия, – сказала она спокойно, со странной полуулыбкой, и я пошла за ней, все еще буйствуя, через весь дом, в ее ванную комнату, где она закрыла дверь и указала мне на стульчак, обитый желтым шелком.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32