А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Возможно, – согласилась она. – Но ты попробуй. Или благородный рыцарь просит пощады?– Еще нет, – ответил я. – Что ты скажешь о том, что кричал свихнувшийся Шинав?– Ничего, кроме того, что я ему искренне сочувствую.– Неужели все эти крики «он обычный, а я нет», «и ты не будешь обычным» не вызывают у тебя никаких подозрений?– Если бы крики психически ненормальных людей вызывали у меня подозрения, то в Париже я бы тряслась от страха, прочитав любую бульварную газетку. Они все пророчили или конец света послезавтра в три часа, или повальное изнасилование инопланетянами.– Но сейчас-то мы не в Париже.– А ты уверен? – лукаво спросила она.– Хорошо, – сказал я. – Оставим в покое Шинава. Хотя к нему мы еще вернемся. Помнишь, давным-давно мы все встречались со своими предшественниками? Еще до первого экзамена.– Помню, – ответила Мари.Ее лицо приняло несколько напряженное выражение. «Неужели в их беседе была тоже какая-то странность?» – мельком подумал я.– На следующий день Поль был очень задумчивый и даже не приставал к Эмилю. Помнишь?– Припоминаю.– Так вот, он был таким задумчивым, потому что после короткой перепалки посетитель сказал ему буквально следующее: «Я – обычный человек, который притворяется бессмертным. А тебе притворяться не придется» .– И это все? – спросила Мари с каким-то облегчением.– Все, – подтвердил я.– Ну и что в этом страшного? – удивилась она. – Он просто намекал на то, что Полю надо лучше учиться.Сама не зная того, она почти слово в слово повторила то, что я сказал Полю в тот день. Но с той далекой поры мои взгляды кардинально изменились.– А о чем говорили вы? – поинтересовался я. Мари пожала плечами.– Уже точно не помню. Обо всем понемногу. А что?– Мне показалось, что мой вопрос вызвал у тебя неприятные воспоминания.– Ничего неприятного там не было, – уверенно сказала Мари.– А все-таки? Или ты боишься говорить об этом, потому что ваш разговор подтверждает мою теорию?– Он ничего не подтверждает. Просто я просила ее после выхода наружу позвонить моим родителям и сказать, что у меня все нормально.– А она отказалась, – утвердительно сказал я.– Наоборот, согласилась, – ответила Мари.– Тогда что же тебе не понравилось?– Когда она ушла, я обнаружила в ее кресле бумажку, на которой записывала номер телефона.– И ты думаешь, что она забыла ее намеренно? Для того чтобы намекнуть тебе, что она отсюда не выйдет?– Это ты так думаешь, – ответила Мари. – И именно поэтому я не хотела тебе об этом рассказывать. Конечно, она забыла ее случайно. А если и специально, то правильно сделала. По контракту она не имеет права говорить об этом ни с кем.– Да, – сказал я фальшивым тоном, – конечно, она забыла ее случайно. И вообще все, о чем я тебе говорю уже целый час, – это полнейшая чушь.– Я не говорила этого, – с улыбкой возразила Мари. – Твоя теория интересна, но, по-моему, беспочвенна.– Беспочвенна?– Конечно. Хорошо, предположим на минуту, что ты прав. Зрителя не существует. Эксперимент ведется над нами. Неизвестно, что они исследуют, но это и не важно. А важно другое – в чем опасность? Как они могут влиять на нас? Они ведь ничего не делают с нами. Ни психически, ни физически. Они никак на нас не влияют. А если так – то пусть исследуют. Нам-то какая разница? Анализы действительно выглядят подозрительно, но ведь они только берут кровь. Они ничего не вводят внутрь.– А ты уверена, что тебе ничего не вводят внутрь? – тихо спросил я.Что-то в моем тоне заставило Мари стать серьезнее.– Во всяком случае, мне об этом ничего не известно, – сказала она после недолгих размышлений.Я не торопился. Мне хотелось, чтобы она сама сделала этот вывод.– А если задуматься?– Ты имеешь в виду, что нам что-то вводят во сне?– Нет. Хотя сон – это особая статья.– Тогда как? Внутрь можно вводить что-то через кровь или…Она подняла голову.– Ты считаешь, что они дают нам какие-то вещества через еду?Я невесело кивнул. Игры заканчивались. В ход пошла тяжелая артиллерия.– Я не считаю, что они так делают. Но допускаю такую возможность. Буду очень признателен, если ты убедишь меня в обратном.Мари напряженно думала.– Нет, – сказала она наконец. – Это утверждение я опровергнуть не могу. Но его одного недостаточно. У тебя, наверное, есть что-то еще?– Есть, – согласился я.– Ты что-то говорил про сон…– Да. Знаешь, что такое гипнопедия?– Ты хочешь сказать, что нам что-то внушают во сне? – теперь она растеряла остатки веселости.– Могут. По крайней мере, все средства для этого у них есть. Ничто не мешает им по ночам нашептывать нам все что угодно. А больше им ничего и не нужно. В наши организмы можно вводить любые вещества через еду. В наши головы можно вбивать все что угодно через эти устройства, – я ткнул себя за ухо. – Всего этого более чем достаточно для каких угодно воздействий – психологических, химических, генетических, любых! Делая регулярные анализы, они могут следить за результатами. А с помощью мифического Зрителя они могут заставлять нас не говорить друг с другом ни о чем, кроме того, что необходимо для их эксперимента. Я не знаю, что они исследуют, я не знаю, как они исследуют, но я знаю, что это здание, – я повел рукой, – является превосходным полигоном для любого исследования над людьми. Причем добровольно находящимися тут людьми.Теперь Мари была совсем серьезна.– И ты считаешь, что они так и делают?Я понимал, что мои слова звучат пугающе, но мне было необходимо заставить ее избавиться от той веселой недоверчивости, с которой она начинала наш спор.– Я считаю, что для этого у них есть все возможности. Я считаю очень вероятным то, что они этими возможностями пользуются. И я считаю, что нам вполне может грозить серьезная, если не смертельная, опасность.– Но что нам грозит? Что они могут с нами делать?– Все, что угодно. В этом-то все и дело. Все, что угодно. Но если они что-то делают, это должно быть как-то связано со смертью. Какое-то комплексное исследование. Способы замедления старения, способы воздействия на психику, что-нибудь в этом роде.– А что происходит с теми, кто пробыл здесь три года?– Не знаю, – ответил я. – Может быть, их переводят в другое помещение. Туда, где проходит следующая фаза эксперимента, в чем бы она ни заключалась. Может быть, их действительно выпускают на свободу, хотя это маловероятно. А может, просто убирают как ненужный шлак.Мари сидела в глубокой задумчивости.– Нет, – твердо сказала она наконец, – все равно я тебе не верю. Подожди, не возражай. Все, что ты сказал, звучит очень убедительно, но это ничего не значит. Ты ведь просто говоришь, что вот так, посреди Франции, в конце двадцатого века над нами экспериментируют как над крысами. Я не могу в это поверить. Это абсурд. Мы же не в фильме. Нет, дай мне закончить. То, в чем ты пытаешься меня убедить – это какое-то сумасшествие. Мы в цивилизованной стране, мы граждане цивилизованной страны. Нас нельзя просто посадить в клетку и пичкать препаратами без нашего согласия. Этого тут никто не допустит. Ни один человек в здравом уме на такое не решится. А тем более целая организация. Понимаешь? Этого просто не может быть!Она замолчала.– Значит, не может быть? – спросил я.– Не может.– Никто не допустит?– Никто, – упрямо повторила она.– А что будет, если завтра, нет, не завтра, сегодня – нас перевезут на другой конец света? Или просто убьют? Что будет тогда? Кто не допустит этого? Кто пошевелит пальцем для того, чтобы это предотвратить? Или хотя бы чтобы наказать виновных? Кто вообще об этом узнает?!Мари хмуро молчала.– Ты хотела передать своим родителям, что у тебя все в порядке? А что они знают о том, где ты и что с тобой происходит? Что им известно о тебе? В лучшем случае то, что ты завербовалась на работу в какой-то институт. Ну, еще, может быть, номер телефона, по которому ты звонила, чтобы дать согласие. Хотя ты его наверняка им не давала. Но даже если и давала, можешь не сомневаться, что по этому номеру до Тесье дозвониться нельзя. Ну и что можно сделать с такой ценной информацией? Или им известно о тебе что-то еще? Или кому-то другому? Или хотя бы тебе самой? Кто-нибудь в целом свете, хоть один живой человек, кроме этих экспериментаторов, знает, где ты находишься? Где я нахожусь? Где все мы находимся?!Я уже больше не следил за своими словами, не пытался приуменьшить, смягчить те подозрения, которые терзали меня. Слова лились сами собой, выплескивая мрачные накопившиеся мысли.– Да с нами в любой момент можно сделать все что угодно, и никто в цивилизованной Европе никогда не узнает об этом. В крайнем случае, через пять лет в той самой бульварной газетке напишут об исчезающих молодых людях. И разумеется, в это никто не поверит. Мы все попались на жирную приманку и радостно согласились на эту полнейшую секретность. А знаешь, что произошло в результате? Мы потеряли всю ту неприкосновенность, в которую ты так веришь. Почему ты так упорно отказываешься даже предположить, что я могу быть прав? Ты, которая настолько раскована в своем воображении?Мари удивленно взглянула на меня.– Ты не знаешь, что я имею в виду? Да ту легкость, с которой ты поверила в мою первую теорию. Разве это не странно? Конечно, Шеналь не знал о Зрителе потому, что тот перестал взрослеть, а вовсе не потому, что его вообще не существует. Ты с готовностью допускаешь, что эксперимент в том виде, в котором нам его описали, удался. Ты без колебаний, без сомнений, вопреки всем своим знаниям веришь в то, что человеческое бессмертие реально. И при этом ты наотрез отказываешься даже предположить… только предположить, что группа исследователей что-то хладнокровно делает с ничего не подозревающими людьми. Это, по-твоему, слишком страшно и неправдоподобно для реальной жизни. В двадцатом-то веке? Да в двадцатом веке люди делали и делают гораздо более страшные вещи и в гораздо более страшных масштабах. И по-моему, гораздо проще поверить во что угодно, в любые гнусности самых фантастических размеров, чем допустить, что не знающий о смерти человек не будет стареть.Моей веселой Мари больше не было. Вместо нее в кресле сидела серьезная, нахмурившаяся девушка. Я понял, что мне удалось хотя бы частично передать ей ту тяжесть, которая давила на меня уже несколько дней. И мне стало жалко ее и немного стыдно за то упорство, с которым я пытался разрушить спокойный мир, в котором она жила.– Мари…– Только не надо сочувствовать, – быстро сказала она. – Ты хотел, чтобы меня проняло, и ты этого добился. Не порти впечатление.– Подожди, я не договорил.– Ты договорил. Теперь я верю.– Нет, я все-таки не закончил. Я хочу, чтобы ты понимала, что я на самом деле хотел сказать. Я не пытался напугать тебя. Я не думаю, что нам надо впадать в панику и начинать бояться каждого шороха. Я только пытаюсь убедить тебя в том, что нам нельзя продолжать слепо и бездумно верить во все, что нам говорят. Мы должны попробовать узнать, что с нами происходит. И может быть, окажется, что нам ничего не грозит.Пока я произносил эти слова, Мари сидела, задумчиво глядя перед собой. «Ты не можешь, не должна паниковать, – думал я. – Ты не такая». И она оправдала мои ожидания. Когда я закончил, Мари не ныла и не причитала: «Что же с нами будет?» Она спокойно посмотрела мне в глаза и произнесла:– Ты прав. Слепо верить нельзя.Она замолчала на секунду, затем продолжила таким же спокойным и уверенным тоном:– Если мы узнаем, что опыт ведется над нами, мы можем попытаться нарушить условия контракта. Показать им, что держать нас здесь невыгодно. Мы тут относительно недолго, им, может быть, спокойнее просто выставить нас, чем возиться.– Шинав, – сказал я одно слово.– Что «Шинав»? – спросила Мари. – Ты думаешь… Ты думаешь, он именно так и сделал? Притворился сумасшедшим и сбежал?– Допускаю, – лаконично ответил я. – Но как раз на основе этого я бы не строил серьезных теорий.Мари молчала.– Что ты думаешь теперь? – спросил я.– Думаю, как нам быть, – сказала она, покусывая губу. – Проблема в том, что мы не можем быть уверены. С одной стороны, этот жуткий вариант. А с другой, то, о чем нам рассказали, по-прежнему может быть правдой. И что тогда? Мы просто потеряем все, для чего пришли сюда. И у нас нет никакого способа проверить, так ли это. Это невозможно.Я знал, что рано или поздно она произнесет подобные слова.– Способ есть.Мари взглянула на меня.– Как?– Это займет некоторое время. Но это реально. Единственный способ узнать, экспериментируют ли над нами, – это удостовериться в том, что среди нас нет Зрителя.
Я медленно и с удовлетворением провел жирную черту. Еще одно имя было зачеркнуто. Отныне Четырнадцатый оказывался вне подозрений. Разговор в Зеленой Секции Искусств выхватил его из рядов потенциальных Зрителей и поставил на одну доску с другими актерами. Чрезмерное знание раннего импрессионизма иногда бывает сложно скрыть. Особенно если ты им гордишься и тебя незаметно подталкивают к демонстрации твоих познаний.Список сокращался медленно, но верно. Хотя порой казалось, что процесс этот идет слишком неторопливо. Я встал и прошелся комнате, разминая затекшие ноги. Да, слишком неторопливо. Но другого выхода нет. Надо набраться терпения, быть настойчивым, не терять спокойствия. Все это было понятно еще несколько месяцев назад, тогда, когда в первый раз позвучало слово «список»…
Если с самой идеей Мари согласилась сразу, то о Деталях мы спорили не один час. Детали, детали… Все дело в них. Легко сказать: «Надо удостовериться в том, что Зрителя не существует». А вот попробуй, удостоверься в этом. Нельзя же подходить к человеку и спрашивать: «Простите, вы, случайно, не актер?»Нужна была стратегия. «Во-первых, мы можем отмести большую группу людей чисто за счет логических размышлений», – говорил я, шагая по комнате. Мари соглашалась. «А во-вторых, никто не играет идеально. Это почти невозможно. Следовательно, наблюдая за оставшимися людьми, мы рано или поздно сможем понять, все ли они – актеры». Тут пришлось немного поспорить.– Как ты можешь быть настолько самоуверен? Почему ты решил, что. ты наблюдательнее самих наблюдателей? – сердито спрашивала Мари.– Я не наблюдательнее. Просто то, что достаточно хорошо для них, недостаточно для нас. И они не вездесущи.– А ты вездесущ.– Нет, – терпеливо объяснял я, – разумеется, не вездесущ. Но если Зрителя вообще нет, то они должны закрывать глаза на многие проступки актеров. А если он существует, то их наблюдения все равно не идеальны. С какой стати они будут наблюдать двадцать четыре часа в сутки за каким-то актером? Если бы они так поступали, то наши встречи были бы просто невозможны. По идее, они должны следить за теми, кто находится в непосредственной близости от Зрителя, и за новичками. А все остальные актеры предоставлены сами себе. Тут-то мы их и подловим.– Как?– Внимательно следя за их поведением, словами, жестами. Надо составить список потенциальных «зрителей» и методично проверять одного за другим. Следить, искать проколы, не упускать ничего.И я рассказывал Мари о тех мелочах, случайным свидетелем которых мне приходилось быть. Об этих излишне эмоциональных взглядах, о резкой смене настроения, о Двенадцатом и его доске. В конце концов я смог убедить ее в том, что такой путь реален и что, работая вдвоем, мы справимся со всеми актерами достаточно быстро. А потом наши мнения вновь разошлись, и на этот раз серьезнее. Что считать достаточным доказательством «актерства»? Взгляд? Слово? Жест? Мари была категорически против того, чтобы делать окончательное заключение на основе фактов, которые могут быть истолкованы двояко.– Если человек косится на стены, это еще не значит, что он ищет камеры. Это может быть самый настоящий Зритель, которому просто стало скучно.– Ты бы видела этот взгляд.– Даже если бы я видела его, я все равно не считала бы это достаточным доказательством.– И ты бы просто проигнорировала такую деталь?– Нет. Я бы запомнила ее, записала бы, подшила бы к делу, если угодно. Но только накопив десяток таких деталей, я пришла бы к выводу, что этот человек – актер.Мы спорили, крутились на одном месте, обговаривали каждую мелочь, словно адвокаты, работающие над сложным договором. Наконец условия были сформулированы. Держа в руке исчерканный лист, Мари монотонно читала:– Правило первое. Человек является актером, если он употребляет слова или выражения, которые абсолютно не могут быть знакомы Зрителю, и в таком контексте, который показывает, что он понимает смысл этих слов или выражений… Правило второе. Человек является актером, если он неоднократно (больше десяти раз) продемонстрировал один или несколько из следующих симптомов: резкое изменение поведения в момент перехода от одиночества к общению с другими людьми; осведомленность о существовании камер…– Правило девятое. Человек является актером, если он не является Зрителем, – хмуро закончил я, прослушав этот странный документ.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31