А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

А еще через полчаса я покинул квартиру Восьмой, прилагая все усилия для того, чтобы оставаться Пятым. Хотелось смеяться и петь. Короткая встреча сделала меня более счастливым, чем многодневная переписка. Момент неловкости, шутка, рассеявшая скованность, и разговор. Тот искренний, свободный разговор, которого мне так не хватало. И первый поцелуй у порога. А уже через мгновение – ожидание новой встречи.Будто синхронизируя свои действия с моими, из тамбура появился Двенадцатый. На этот раз он соизволил обратить на меня внимание, так как мы шли навстречу друг другу. Поравнявшись со мной, шахматист отсалютовал и продолжал удаляться в направлении Секции Поэзии. Несмотря на то что мои мысли витали далеко, что-то в его облике насторожило меня. Проще всего было обернуться и посмотреть ему вслед. В обычный день я бы так и сделал. Но то, что было уместно в другой день, не годилось сейчас. Сегодня я был самым примерным пай-мальчиком. К тому же зрительную память полезно тренировать. Так что же это было? Одежда? Походка? Какой-то предмет? Ах, вот оно что. Не предмет, а его отсутствие. За время своего пребывания в тамбуре Двенадцатый успел избавиться от доски. М-да, неважная маскировка. Вот так, прямо среди бела дня, контактировать с внешним миром? Какие-то они стали беспечные. Интересно, что он им передал? Текст шахматного учебника? Что-нибудь вроде «Теория ладейных эндшпилей в условиях отсутствия смерти»? А меня зачем-то гоняли туда ночью. Впрочем, им виднее. А может, по их подсчетам, сейчас тут должно было быть пусто, и мое внезапное появление в коридоре явилось для них полнейшим сюрпризом? Не ожидает ли меня самого в таком случае сюрприз? Ладно, будем надеяться на лучшее. И, позабыв о Двенадцатом, я мысленно вернулся к нашему свиданию.
Время меняло свой темп. Оно то неслось вскачь, то едва ползло, медленно приближая момент очередной встречи. И очередного безрассудства… Что, если меня позовут, пока я у Мари? Что, если они обратят внимание на то, что я исчез? Что, если они сочтут, что Пятый начал слишком часто наведываться к Восьмой? На каждый случай был заготовлен план действий, но всего не предусмотришь. Да и планы эти были далеко не идеальными. И все же, понимая степень риска, мы не могли заставить себя полностью оказаться от свиданий. Одна короткая встреча, затем еще одна… Приступ осторожности… Три недели без переписки… Как долго они тянутся… Нет, нам надо, надо встретиться.– Когда?..– Давай завтра вечером. После ужина. Я занесу тебе книгу, о которой мы сегодня говорили с Шестой и Адамом…– Хорошо, я буду ждать…
Мы медлили с уходом из гостиной. Казалось, что-то мешает нам. Принесенная книга была подвергнута тщательному анализу, разговор с Адамом был неоднократно упомянут, все способы усыпить внимание потенциальных наблюдателей были использованы. Но что-то продолжало удерживать нас в мягких креслах. Наконец Мари поднялась и, сказав: «Я скоро вернусь», скрылась во внутренней комнате. Выждав минуту, вслед за ней туда прошел я.– Почему ты не хотела уходить? – спросил я.– А почему не хотел ты? – спросила она в ответ. А потом пришла ночь, полная нежности. Одна из тех редких ночей, которые остаются с тобой на всю жизнь.
Я лежал с открытыми глазами, но не видел ничего, кроме темноты. Она была не такой, как бывает ночью в доме – прозрачной, разбавленной лунным или фонарным светом, позволяющей видеть очертания предметов. Это была другая, истинная, черная, как сажа, темнота. Та темнота, которая по ночам заполняла наши спальни. Я слышал дыхание Мари. Тихое-тихое дыхание. Затем послышался шорох.– Ты спишь? – спросила она шепотом.– Нет, – тоже шепотом ответил я.Почему-то шепот казался наиболее уместным сейчас.– Как ты думаешь, – спросила она, помолчав, – удастся у них эксперимент?Мне не хотелось говорить сейчас об эксперименте. И тем более рассказывать о дневнике. Для этого нужен был долгий и серьезный разговор. «Ты узнаешь, – подумал я. – Но не сейчас. Потом».– Не знаю, – сказал я.И это была правда. Ведь я действительно не знал.– Мне его жаль, – сказала она вдруг. Я понял, о ком она говорит.– Почему ты уверена, что это он, а не она?– Считается, что мужчины надежнее женщин. Хотя так считают только сами мужчины. И, кроме того… – Мари замолчала.Я прикоснулся к ее руке.– Что кроме того?– Кроме того, было бы слишком жестоко брать девочку. Ведь пока идет эксперимент, ее лишают возможности иметь детей. И скорее всего, чем бы он ни закончился, у нее никогда не будет ребенка.«Какое отношение жалость имеет к эксперименту?» – вспомнил я фразу из дневника. А вслух спросил:– А почему это можно делать с мальчиком?– Мальчика тоже жаль. Но это не то.Я приподнялся на локте. Мне хотелось увидеть Мари, но эта чернильная тьма была непроницаема. И я только представлял себе ее лицо.– Хорошо, пусть это будет мальчик. Парень. Но почему ты жалеешь его? Ведь если эксперимент удастся, он будет жить гораздо дольше нас.– Я это понимаю, – ответила Мари. – Но разве такая жизнь кому-нибудь нужна?– Тогда их эксперимент бесполезен, – сказал я.– Почему? – в ее голосе послышалось удивление.– Потому что ты жалеешь его. А жалость всегда направлена сверху вниз.– Что значит «сверху вниз»?– Невозможно жалеть того, кто лучше тебя. Жалость – это когда чувствуют: мне в чем-то лучше, чем тебе. Я умнее, здоровее, удачливее тебя. И мне с высоты моего превосходства тебя жаль.– Да, мне лучше, чем ему, – согласилась Мари.– Значит, для тебя важнее не то, сколько ты живешь, а как. И наверное, для многих людей тоже. А если так, то эксперимент бесполезен. Даже если люди станут жить дольше, они не станут от этого счастливее.– Наверное, ты прав, – сказала Мари. – Но иногда очень хочется, чтобы жизнь не была такой короткой.«Да, – подумал я, – действительно, так хочется пожить подольше»– А что важно для тебя? – спросила она после короткой паузы.– Чтобы ты была со мной, – ответил я. – Иди сюда.
Глава двенадцатая Конечно же, о дневнике надо было рассказать раньше. Я все тянул, ждал удачного момента, не хотел заводить длинный разговор, и теперь получалось как-то совсем неудобно. Будто я хотел скрыть от Мари свое открытие. А ведь ничего подобного у меня и в мыслях не было. Но как за полчаса пересказать содержимое этой толстой тетради? А заодно и свои выводы, подозрения, надежды. Такие невеселые мысли бродили у меня в голове, когда однажды вечером я извлек дневник из стола и стал его перечитывать.Читать не хотелось. Слишком далеки стали в последнее время события, описанные предыдущим Пятым. Я вяло переворачивал страницы. Просмотреть этот манускрипт, конечно, надо. Большинство подробностей стерлось из памяти, унесенные новыми переживаниями, а Мари, несомненно, будет любопытно узнать, и что, и где, и как… А разговариваем мы нечасто, в письмах об этом писать нельзя, выносить дневник из комнаты – это вообще безумие. Вот и получается, что надо сидеть и, сдерживая зевоту, в очередной раз читать это творение. Мужественно одолев половину тетради, я шлепнул ее на стол и, заложив руки за голову, откинулся на стуле.Мощный мужик был этот Шеналь. Почему «был»? Есть. У него еще вся жизнь впереди. Ну, вся не вся, а лет пятьдесят еще осталось в запасе. И если в том мире он будет с такой же энергией браться за дела, как в этом, то, наверное, я о нем еще услышу. Что он тут только не делал! Казалось бы – сиди и не тужи, отдыхай, зарабатывай капитал. А вот ему не сиделось. Он и календарь вел (зачем?), и дневник строчил, и над экспериментом размышлял, и с Катру подружился. Ну и, конечно, книги писал. Это его главное достижение. Я вот не смог. Хотя я журналист, а он физик. И все-таки ему удалось в этих условиях создавать шедевры, а мне – нет. Ирония судьбы. Жаль, рано он ушел. Написал бы еще десяток приличных книг, а то, кроме его произведений, тут и читать нечего. Библиотека ломится от книг, но их только в качестве снотворного можно использовать. Или, в крайнем случае, как подставки. Вот если бы он согласился писать, когда его попросили… Конечно, Николь лицемерит. «Не заинтересован в деньгах, неинтересно зарабатывать на жизнь…» Сказала бы прямо – мало предложили. Вот столько считали нужным потратить, а больше ни сантима. Дали бы половину того, что дают за участие в эксперименте, так быстро бы разбудили в нем интерес к презренным деньгам. Тем более что эти книги писать ему нравилось. Это я точно знаю. По-моему, он даже в дневнике упоминал о том, что не против подзаработать на этом. Где-то в середине. Или ближе к концу?Я лениво протянул руку за дневником. Нет, не здесь. И не здесь… Вроде это было после вырванных страниц… Тут? Нет, и не здесь… Ладно, какая разница, где-то он об этом писал. А, вот этот абзац. Да это почти самый конец. За три страницы до оборванной строчки. Кстати, почему он ее не дописал?«…По дороге буду писать книги от имени Пятого. Гонорары будут, наверное, приличные». Вот! Что я вам говорил? Все на свете имеет цену. «…Впрочем, гонорары в данном случае не самое главное». Ну-ка, ну-ка… «…Слишком много идей накопилось за это время. Жаль, если они так и не будут реализованы». Что?! «…"Поиск" и „Четвертый вопрос“ надо обязательно написать».Я захлопнул дневник. Снова эта чертова тетрадь переворачивала все с ног на голову. Так он хотел писать? Даже не из-за денег? Просто хотел, и все? А когда его об этом попросили и пообещали кучу денег в придачу, он отказался? И даже не счел нужным поделиться своими идеями? Предпочел, чтобы они навсегда остались нереализованными? Что-то тут не так. Дневник не дописан. Страницы вырваны. Волевой и талантливый человек, который привык осуществлять свои идеи, вдруг неожиданно, наперекор своим планам отказывается от этого. Что-то они тут темнят. Ох, темнят. Надо будет разобраться с этим. Хорошо подумать и разобраться. Прямо завтра с утра. Нет, с утра надо идти к Ададу. Сдавать очередную порцию крови. И зачем она только им понадобилась? Как будто нельзя брать ее только у Зрителя. Кровь! Я резко выпрямился на стуле. Теперь все стало на свои места.
Мари отнеслась к моему рассказу спокойно. «Должен же эксперимент прийти к какому-то итогу, – сказала она. – И вполне логично, что они этот итог скрывают. Я бы тоже так делала». Но мои новые выводы она встретила иронично. «Неправдоподобно, – гласил ее вердикт. – Хорошо для фильма, но слишком жутко для реальной жизни». Однако меня было не так легко переубедить. Каждый аргумент я продумал не один раз. И теперь именно новые выводы представлялись мне более правдоподобными. Реальная жизнь порой бывает страшнее любых фильмов. И хотя Мари с легкой иронией отбрасывала мои предложения, я не сдавался.
– Хотя бы согласись с тем, что это предположение позволяет объяснить все.– Что «все»?– Все. И несоответствия между дневником и тем, что сказала мне Луазо. И постоянные анализы. И энцефалограммы. И то, что дневник оборван на полуслове. И многое другое. Все факты. От первого до последнего.Мари поджала ноги и, усевшись в кресле по-турецки, лукаво взглянула на меня.– Ты сгущаешь краски. Все эти факты могут быть отлично объяснены без твоей мрачной теории. Хочешь, ты будешь называть факт, а я буду рассказывать тебе, чем он вызван.Она веселилась и не собиралась скрывать этого. Было очевидно, что она считает этот разговор не более чем забавным умственным упражнением. Глядя на нее, я ощущал себя Кассандрой, беседующей с жизнерадостными жителями Трои. Стоит яркий солнечный день, голубеет бездонное небо, весело щебечут птицы, и легкомысленным троянцам не хочется думать о грозящей им опасности. Стены Трои крепки и надежны, стрел у них много, провианта достаточно, и сама могущественная Афродита стоит за них. Что там каркает эта безумная девка? И только Кассандра видит смерть, реющую над обреченным городом. Перед ее глазами – трупы, кровь, неистовые враги, разящие направо и налево. Но когда она говорит об этом грядущем ужасе, ей никто не верит. Горожане сохраняют свою жизнерадостность.Моя жизнерадостность пропала в тот вечер, когда, напряженно думая, я собирал воедино разрозненные детали. Я извлекал их отовсюду: с безмолвных страниц дневника, из своих воспоминаний, из окружавшей меня повседневной действительности. И, мысленно раскладывая их, я с ужасом обнаруживал, как точно они прилегают одна к другой. Да, у меня не было веских доказательств своей правоты, но точно так же не было ни одной мелочи, которая опровергала бы эту новую и жуткую в своей убедительности теорию. И уже один этот факт заставлял меня подозревать, что за этими весело размалеванными стенами таится неведомая опасность. Я чувствовал, что над нами нависает смутная, темная угроза. Но пока что я был в одиночестве.– Рыцарь отказывается принять вызов? – поинтересовалась Мари.– Рыцарь принимает вызов, – мрачно ответил я, – но опасается, что дама пожалеет о своем легкомысленном поступке.– Не пытайтесь запугать бедную даму. Итак, приступим. Ты утверждаешь, что никакого подопытного не существует, эксперимент проводится над ничего не подозревающими актерами, а образ Зрителя – это просто идеальный способ держать их в рамках эксперимента. При этом ты не имеешь ни малейшего представления о сути того эксперимента, который проводится над всеми нами. Правильно?– Почти, – ответил я. – Я по-прежнему допускаю, что эксперимент ведется над Зрителем и что актерам ничего не грозит. Но я считаю, что существует большая вероятность того, что… в общем, того, что ты только что описала.– Уточнение принято, – благосклонно сказала Мари. – Я же утверждаю, что у тебя нет никаких серьезных оснований для подобных выводов, и берусь тебе сейчас это доказать. Слово за вами, мсье. Каков ваш первый аргумент?Обстановка начинала напоминать экзамен Катру, но здесь я чувствовал себя гораздо увереннее.– Если верить записи в дневнике, после истечения контракта Шеналь собирался писать книги от имени Пятого. Причем он придавал значение как самому процессу, так и гонорарам. Однако, согласно Луазо, он не только не сделал этого по собственному почину, но и отказал им, когда они просили его написать книгу и обещали хорошо заплатить.– И каков твой вывод?– Луазо врет. Шеналь никогда не вышел отсюда – или вышел в таком состоянии, в котором книги писать невозможно.– Не принимается. Твой предшественник благополучно вышел отсюда, получил больше денег, чем он может потратить за всю жизнь, встретил свою старую любовь, обнаружил, что она по-прежнему питает к нему теплые чувства, и понял, что есть вещи гораздо более важные и интересные, чем написание бесполезных книг.– Хорошо, – согласился я. – Твоя версия не хуже.Мари не удовлетворил такой ответ.– Моя версия лучше, потому что она гораздо правдоподобнее. Что еще?– Дневник оборван на полуслове. Несколько страниц вырвано.– Вывод?– Что-то произошло в тот вечер. Шеналь успел только вырвать особо опасные страницы и кинуть дневник за стол. Может, за ним пришли. А может, пустили газ.Мари сделала страшные глаза:– И, теряя сознание, он пытался скрыть свои записи?– Да.– А что он сделал с вырванными страницами? Теряя сознание, съел?Я промолчал.– Драматично, но маловероятно, – подытожила моя экзекуторша. – Дневник он, конечно, бросил за стол. Но вовсе не потому, что почувствовал опасность. Просто он понимал, что вынести тетрадь ему не удастся, и не нашел ничего лучшего, чем спрятать ее в комнате. Ну, а страницы он вырвал задолго до этого. Чем-то они ему не понравились. Или наоборот – там были записаны какие-то особо удачные формулы или стихи, и он забрал их с собой.– А почему он оборвал запись?– Потому что, как некто справедливо заметил, за ним пришли. Ну, не совсем пришли, а просто сказали, что пора выходить. Вот он и вышел. Похоже на правду?– Похоже, – согласился я.– Два – ноль, – сказала Мари. – Что дальше?– Дальше кровь, энцефалограммы и прочие анализы.– И что тебя в них тревожит?– То, что их регулярно делают всем актерам. Если эксперимент проводится только над одним человеком, зачем нужен этот спектакль?– Затем, чтобы скрывать этого человека от всех остальных. Нельзя же проверять только одного.– Это понятно. Разумеется, ходить на эти процедуры надо всем. Но зачем же делать настоящий анализ мне или тебе?– А-а, крови жалко? – сощурилась Мари. – Значит, бедного мальчика можно колоть, а тебя нельзя?– Да при чем тут это, – сказал я, стараясь не раздражаться.– Ни при чем, – согласилась она. – И твои подозрения тут тоже ни при чем. Понятно, что анализы делают всем без исключения для того, чтобы даже сами врачи не знали, кто такой подопытный.– Ты не находишь, что это звучит несколько натянуто? – поинтересовался я.– Не нахожу, – отрезала Мари.Она явно наслаждалась происходящим. Игравшая на ее губах улыбка говорила о том, что я не смог поселить в ней и тени подозрения. Я вздохнул.– Ну, если даже это не кажется тебе подозрительным, то остальные доводы ты вообще проигнорируешь.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31