А-П

П-Я

 https://1st-original.ru/goods/givenchy-ange-ou-demon-503/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но, как назло, легкий золотистый локон, выбившийся из прически и упавший на шею, вызвал в нем острое желание прикоснуться к нему губами. «Эта женщина меня погубит», — мелькнуло в голове у Тауберга. Александра Аркадьевна зябко вздрогнула плечами, будто почувствовав его взгляд. Потом быстро дошла до кресел и опустилась в одно из них. Тауберг обосновался напротив и постарался спокойно взглянуть в ее зеленые, как самшит, глаза.
— Господин Тауберг, — решительно начала княгиня, — мы с вами попали в весьма щекотливое положение.
— Можно подумать, мадам, что это положение само свалилось нам на голову, а не вы были его вдохновительницей, — позволил себе чуточку иронии Иван.
— Хочу напомнить, что именно ваше неуемное стремление к авантюрам привело меня сюда! Я не встречала в своей жизни такого безответственного, беспечного и легкомысленного человека, как вы! — парировала Александра Аркадьевна.
Тауберг едва сдержался. Неужели она говорит о нем?! Безответственный? Легкомысленный?! И это он — человек, над которым друзья даже подсмеивались за его стремление все упорядочить, рассчитать и держать под бдительным контролем?
— Хорошо, сударыня. Ваши предложения? Выслушаю их с вниманием.
— Благодарю, сударь…
Ее голос упал почти до шепота, на побледневшем лице скользнула тень страдания, и Иван понял, что выполнит все, о чем бы она ни попросила, лишь бы не видеть муки и горечи в этих прекрасных глазах. Собравшись с духом, Александра Аркадьевна продолжила:
— Мне нелегко, Иван Федорович, говорить с вами, человеком мало мне знакомом, о моем браке с Антоном Николаевичем. Но обстоятельства вынуждают меня к тому, — скорбно добавила она. Было заметно, что княгиня тщательно подбирает слова. Она смотрела на Тауберга, но, казалось, перестала его замечать, уйдя в воспоминания.
— Александра Аркадьевна, не надо, я не жду от вас подробностей, — поспешно сказал Иван. — Просто скажите, что я должен сделать.
Княгиня подняла на него глаза, лицо ее смягчилось, губы сложились в легкую улыбку.
— А вы можете быть очень милым. Когда захотите.
Иван неловко заерзал в кресле, не найдя сразу, что ответить на этот неожиданный комплимент, и про себя проклиная свой глупый язык.
— Я поступил по отношению к вам не благородно, признаю, поэтому готов рассмотреть ваши предложения.
— Что ж, Иван Федорович, не стану лукавить, я могла бы просто разъехаться с Антуаном несколько лет назад, когда поняла, что наш брак потерпел полный крах. Но мне… мне нужна свобода. Я не хочу весь век быть связанной с этим никчемным человеком. — Она чуть замялась, потом прямо взглянула на Тауберга. — Мне всего двадцать пять. И я еще надеюсь быть счастливой, стать матерью. А дети… они достойны лучшего отца, чем Антуан Голицын. Посему все, что мне необходимо, это развод. Князь даже слышать о нем не желал, но ваша карточная баталия хотя и глубоко ранила меня, зато дала прекрасный повод начать разводное дело.
— Развод, Александра Аркадьевна, дело не простое, — задумчиво произнес Иван. — Пожалуй, почти невозможное. Насколько я знаю, он дается Синодом в случае прелюбодеяния одного из супругов, при неспособности к супружеской жизни, безвестном отсутствии в течение длительного времени и последнее: лишение по суду всех прав состояния. — Он вопросительно взглянул на Голицыну.
Вы совершенно правы, Иван Федорович. — На щеках княгини выступил легкий румянец, глаза возбужденно заблестели. — В моем случае подходит первый — прелюбодеяние. Антуан сам от меня отказался, его проигрыш можно использовать, чтобы надавить на него и потребовать, чтобы при разбирательстве он взял вину на себя, тем более что это вполне соответствует истине. Думаю, даже вы наслышаны о его бесконечных интрижках. Конечно, он потребует отступных, да и на взятки чиновникам порядочно уйдет. Но финансовая сторона дела меня мало беспокоит, я с этим справлюсь.
— Значит, ваше появление в моем доме было хорошо спланированной операцией? — усмехнулся Иван.
Княгиня смущенно отвела глаза, и румянец на ее щеках стал еще гуще.
— Иван Федорович, я была оскорблена, да что там говорить, я была в бешенстве, поэтому, возможно, несколько переборщила с театральными эффектами. Но я не могла дать ни князю, ни вам даже малейшего шанса разрешить ваши с ним расчеты миром. Вы — великолепный предлог уйти от мужа. Честь не позволит ему потребовать моего возвращения.
— И какова же моя роль в этой освободительной войне? — спросил Тауберг.
— Быть моим щитом, — ни минуты не задумываясь, выпалила княгиня.
— Звучит благородно, — со вздохом сказал Иван, — но по совести вы используете меня в своей остроумной операции, как пешку.
— Иван Федорович…
— Я не сетую, сам напросился, — остановил ее Тауберг. — И еще одно уточнение. Надеюсь, намек на женитьбу тоже был театральным эффектом? Расстаться со свободой не входит в мои ближайшие планы.
Княгиня замахала на него руками.
— Помилуйте. Безусловно, это была шутка… шпилька, чтобы вас позлить. Простите, чего в запале не скажешь…
— Вашим стратегическим да и тактическим талантам мог бы позавидовать Наполеон, — сказал Тауберг, вставая с кресла.
— Я надеюсь, что моя участь будет не столь трагична, — ответила княгиня, с улыбкой поднимаясь вслед за ним. Она шагнула к Ивану и протянула ему руку.
— Благодарю вас.
Тауберг взял теплую, мягкую руку с длинными изящными пальчиками, склонился над ней и не удержался, чуть повернул в сторону, прикоснулся губами к запястью. Нежная кожа пахла лавандой. Он резко выпрямился, шагнул назад, отпустив руку Александры Аркадьевны. В ее глазах мелькнуло странное выражение, будто рябь пробежала по тихой заводи.
— Спокойной ночи, сударыня. Она склонила голову.
— Спокойной ночи, Иван Федорович.
И быстро направилась к двери зала. «Вот такая диспозиция», — отчего-то вспомнилась Ивану Пашкина фраза, когда он смотрел ей вслед, а шаловливый золотой завиток на гибкой шее, казалось, подмигивал ему, покачиваясь в такт легкой поступи хозяйки.
На следующее утро в Раздумьино, подмосковную деревеньку князей Всеволожских, Тауберг отправился верхом, хотя вряд ли это было разумно. Холодная осенняя погода, размытые дороги делали сие предприятие если и не опасным, то, по крайней мере, рискованным. Но события последних дней принесли слишком сильные потрясения всех основ жизни Ивана Федоровича, и ему насущно необходимо было чем-то отвлечься, почувствовать хотя бы привкус былой, как ему теперь стало казаться, спокойной и упорядоченной жизни, где все было знакомо, где он знал, что и как делать, от кого чего ожидать, где по ту сторону были враги, а по эту — фронтовые товарищи. Добрался, слава Богу, без приключений, только ноги замочил.
— Иван! Иван, да что с тобой творится? — вывел его из раздумий встревоженный голос князя Сергея Всеволожского.
Майор рассеянно оглянулся вокруг, тряхнул головой, отгоняя навязчивые воспоминания.
Здесь, в Раздумьино, все было как встарь, без изменений. Печка с голубыми изразцами наполняла кабинет теплом, тускло поблескивали золотым тиснением корешки книг, пахло кожей и табаком, такими любезными и привычными сердцу мужчины запахами. Иван еще раз тряхнул головой и виновато взглянул в глаза князя Сергея:
— Прости, у нашей Пелагеи свои затеи.
— Ты где? — с легкой обидой в голосе спросил Всеволожский. — Здесь или еще в Москве? Пора и о деле поговорить: не зря же я тебя вызвал. Соберись — твои мозги нам ой как сейчас нужны.
— Я готов.
Дверь кабинета скрипнула, и в проеме показалась девушка лет восемнадцати, небольшого росточка, с чудными, чуть раскосыми, миндалевидными глазами и копной густых темных волос.
— А, вот вы где? Совещаетесь?
Это и была проблема, из-за которой Тауберг сегодня проделал верхом сорок верст. Счастье, что это была не его проблема, а князя Всеволожского. Девушку звали Полина Сеславина, приходилась она дальней родственницей Всеволожским и проживала в Казани, но после разрушительного пожара в начале сентября, превратившего город в руины, князь Сергей взял ее в опеку и привез в Москву. С этого момента и началась череда загадочных событий. Трижды кто-то пытался лишить Полину жизни, и только милосердие Божие не дало злодейским планам осуществиться. К сегодняшнему дню ситуация еще больше накалилась, и требовалось предпринять решительные меры, чтобы вывести преступника на чистую воду. Поэтому князь Всеволожский и обратился к помощи Тауберга.
— Я могу войти? Надеюсь, вы понимаете, что в вопросе о моей жизни и смерти у меня, по крайней мере, имеется хотя бы совещательный голос, — произнесла Полина, решительно направившись к креслам.
Сергей беспомощно глянул на Тауберга. Но Иван только пожал плечами. Он уже третий день только и делал, что выяснял отношения с упрямицей, которую ему подсунул то ли черт, то ли дружок Волховской, то ли выжига Голицын. А спорить с женщиной всегда себе дороже.
Совещание началось. Разоблачение преступника решено было осуществить по возвращении в Москву на бале-маскараде, который давала матушка князя Сергея в честь помолвки сына и Полины. И Таубергу отводилась в этом весьма значительная роль.
7
Рыцарские латы в спальню Тауберга, служившую ему теперь и кабинетом, Пашка втащил с превеликим трудом. Иван еще спал, когда камердинер, громыхая железом, ввалился в комнату, Тауберг в это самое время смотрел страшный сон: огромный кованый сундук тащили, впрягшись веером, лупоглазые болонки. Внутри сундука, в крайнем смятении и рассеянности, сидел он сам, время от времени с силой упираясь головой в крышку.
— Пашка! — позвал он и открыл глаза.
— Туточки я, — склонилась над ним взъерошенная голова камердинера. — Приснилось что, ваше высокоблагородие?
— Тьфу ты, черт, — буркнул Тауберг, отстраняясь от низко склоненного над ним рябого лица Пашки. К тому же изо рта его исходило такое крепчайшее луковое амбре, что в пору было зарыдать и облиться слезами. — Ты чего тут притащил мне? — спросил Иван, поворотясь к Пашке спиной и набрасывая на себя шлафрок.
— Чево велели, то и притащил, — радостно сообщил Пашка.
— Ты, голубчик, отвечай, коли тебя спрашивают, — одернул камердинера Тауберг. — А, маскарадный костюм!
— Так точно. Вчерась вы велели мне съездить сегодня поутру к господину мастеру и забрать этот панцирь. Я съездил и, как изволите видеть, привез.
— Ну, благодарствуй, коли привез, — уже мягче сказал Тауберг. — Ладно, давай мерить будем.
Одевались доспехи долго. Иван Федорович при сем процессе успел не единожды пожалеть, что на бал-маскарад, затеянный Всеволожским, он избрал именно этот костюм. Наконец было надето последнее: рыцарский шлем с цветастыми перьями на макушке и покрытые металлической чешуей перчатки. Шумно выдохнув в решетку забрала, Тауберг глухо спросил:
— Ну, как?
— Как статуй, ваше высокоблагородие, — восторженно ответил Пашка.
Не удовлетворенный таким ответом, Иван Федорович подошел к трюмо, но оно показало лишь какую-то железную морду с клювом, смахивающим на птичий. Иван же хотел увидеть себя в полный рост. Посему он решил пройти до гостиной, где висело огромное зеркало, а заодно и пообжиться в таком костюме.
Конечно, двигаться в нем было не очень ловко. Особенно спускаться со ступеней мансарды. Зато это была хорошая практика — в доме Всеволожских на Пречистенке ступеней было предостаточно.
Посмотревшись в зеркало гостиной и оставшись в принципе довольным, Тауберг подошел к окну. Вспомнился вдруг давешний разговор с княгиней, ее лучистые глаза, игривый золотистый локон.
— …здесь я тоже намерена всё поменять, — услышал Тауберг голос Александры Аркадьевны и замер. — Мебеля ну совершенно никуда не годятся.
— Вы правы, мадам, — раздался глухой бас титаниды, — все поменять к псам собачьим…
— Ну вот, к примеру, эти рыцарские доспехи, к чему они тут, в гостиной? — подошла к застывшему Таубергу княгиня и постучала кулачком по панцирю. — Им самое место в прихожей.
— И то, — трубно поддакнула барыне девка Ненилла. — Дать этому статую в руки поднос, и пущай держит. Для визитных карточек.
— А ведь верно, — поддержала свою конфидентку княгиня и легонько пнула Тауберга по железной ноге. — Пусть стоит в передней, как страж дома и встречает гостей.
— Так давайте, барыня, я сей час его и снесу к дверям, — предложила титанида.
Недолго думая, она наклонила Тауберга и устроила под мышку.
— Может, еще чего унесть? — спросила она, махнув свободной рукой. — Чтобы два раза не ходить?
— Я полагаю, тебе достаточно и одного железного истукана, — усмехнулась Голицына.
Ненилла в ответ хмыкнула и потащила «истукана» к выходу. И тут случился incidentis, коий едва не лишил титаниду речи. Как только старшая горничная сделала шаг к двери гостиной, статуй у нее под мышкой вдруг дернул железной ногой и глухо, но вполне внятно произнес:
— Оставьте меня!
— А-а-а, батюшки святы! — громоподобно вскрикнула Ненилла и с силой бросила говорящие доспехи на пол.
Громко бряцнув, статуй упал на спину и задвигал одновременно руками и ногами, пытаясь встать. Он был похож на огромного жука, лежащего кверху брюхом и тщетно сучившего лапами в надежде перевернуться хотя бы на бок.
— Что же это деется, а?! — пробормотала сомлевшая Ненилла и с недоумением посмотрела на барыню. То, что творилось с княгиней, вначале испугало ее. Голицына буквально сотрясалась всем телом, не в силах произнести ни слова.
— Барыня, да вас, никак, лихоманка бьет! — воскликнула Ненилла.
— Нет, не ли-хо-ман-ка, — по частям выдавила из себя княгиня. — Э-то дру-го-е…
Она подошла к барахтающемуся на полу рыцарю и подняла забрало, стараясь серьезно смотреть в его растерянные поголубевшие глаза:
— Это вы, Иван Федорович?
— Я, — ответил мучительно покрасневший Тауберг. — Будьте так любезны, скажите своей валькирии, чтобы помогла мне подняться.
— Ненилла, — обернулась Александра Аркадьевна к горничной, — Помоги господину Таубергу встать на ноги.
Горничная с опаской подошла к распластанному на полу железному истукану, увидела лицо Тауберга и только после этого немного успокоилась. Крякнув, она рывком подняла Ивана с пола, поставила на ноги. При этом княгиня издала звук, похожий на нечто среднее между рыданием и стоном. Когда Иван Федорович обратил к ней красное от столь необычного конфуза лицо, она, едва сдерживаясь от смеха, спросила:
— Скажите, ради Бога, зачем вы туда залезли?
— Это мой карнавальный костюм, сударыня. Я примерял его, а затем…
Ему не удалось договорить. Забрало, клацнув, упало и закрыло ему лицо. У Голицыной при виде этого мгновенно повлажнели глаза, и она, наконец, разразилась заливистым смехом, удержать который у нее не было никаких дамских сил. Она хохотала так звонко, что ей стали вторить подвески хрустальной люстры, зазвенев сотней крохотных колокольцев. За решеткой забрала было видно, как Тауберг несколько раз обиженно сморгнул, затем круто развернулся и пошел прочь из гостиной. Когда Иван Федорович поднимался с негнущейся спиной по ступеням мансарды, он был похож на Каменного гостя, желающего поскорее прикончить любовника своей жены смертельным рукопожатием.
8
— Черт, рук не хватает, — сопел Пашка, зажав Нениллу в самый угол каморы. — Мне бы еще парочку не мешало бы, тогда уж я вас всю бы сразу… ощущал, — вспомнил он барское слово.
Вы уж и так, Павел Емельянович, затискали меня всю, аж дышать невмоготу, — пылала в темноте старшая горничная морковным лицом. — Какой же вы, оказывается… страстный, — тоже ввернула господское словечко Ненилла.
— Да уж, я такой, — шумно сглотнул Пашка, освобождая свою метрессу от одежд.
Ровно через четверть часа дверца каморы скрипнула, и в образовавшийся проем просунулась всклоченная голова Пашки. Обозрев пространство, в коем лишних глаз замечено не было, голова пропала, зато появилась Ненилла Хрисанфовна, легкой птахой выпорхнувшая из каморы. Еще раз осмотрев свое одеяние, она напустила на себя строгий вид и степенно двинулась в сторону людской. А Пашка прилег на только что служившую любовным ложем кушетку и стал думать над планом, чуть более часа назад родившимся у них с Нениллой. План сей сводился к фразе, сказанной титанидой после того, как она на несколько мгновений сдвинула брови к переносице:
— Надо их свести.
— Ково? — не сразу понял Пашка.
— Ну, твоего майора и мою княгиню.
— На кой? — не подумавши, спросил Пашка.
— Что значит, на кой? — взъярилась «титанида. — Они будут вместе, и мы не порознь. А то они, как кошка с собакой. Того и гляди, разъедутся. Неладно это.
(
— Неладно, — согласился Пашка.
— Ну вот. А барыня моя, она — хорошая. Токмо с мужем ей не подфартило. Это надо же, супружницу на кон поставить, как девку дворовую. А какая красавица, — начала расхваливать Голицыну Ненилла. — Чистый марципан. А уж умница какая!
— А мой… а мой барин — герой, — загордился Таубергом Пашка. — Он на войне был, ранетый вернулся. Хранцузов десятками укладывал, а уж ляхов и не счесть.
— Ну вот, разве они не пара? — спросила Ненилла.
— Пара, — твердо ответил Пашка.
— А потом, — титанида снова свела брови к переносице, — моя-то уже о вашем барине и задумываться стала. Смотрит на него иначе, чем прежде. Давеча, когда его мы за железный статуй приняли, она один раз так на него глянула, что у меня аж внутри заныло. Так, Павел Емельянович, — с грустинкой глянула на Пашку Ненилла, — бабы смотрют, только когда любят или жалеют.
— А ты на меня так глядела? — перешел в наступление камердинер.
— На что тебе знать? — зарделась Ненилла.
— Надо, — не унимался Пашка. — Так смотрела или нет?
— Смотрела, — еле слышно ответила титанида.
Потом, стало быть, и началась у них любовная прелюдия, в которой, как законстатировал Пашка, у него не стало хватать рук. Впрочем, кажется, вполне хватило.
Пашка уже стал задремывать на своей кушетке, как вдруг в его голову пришла мысль. А сие явление в Пашкиной голове было сродни такому событию, как, скажем, если бы по улицам Москвы прошелся верблюд. Или, скажем, слон. Словом, случай возможный, но крайне редкий. Уяснив это, камердинер вскочил со своей кушетки и пулей вылетел из-под лестницы.
Потоптавшись у двери бывшего кабинета Тауберга, он несмело поскребся, приоткрыл створку и придушенным шепотом позвал:
— Ненилла Хрисанфовна… а Ненилла Хрисанфовна…
— Войдите, — отозвались за дверью.
Пашка робко вошел.
— Чем обязана? — удивленно вскинула брови Голицына, увидев на пороге камердинера Тауберга.
— Прошу прощения, ваше сиятельство, — выказав навыки деликатного обращения с дамами, начал Пашка. — Мне бы Нениллу Хрисанфовну, переговорить с ней по весьма важному делу.
— Весьма важному? — чуть насмешливо уточнила Голицына.
— Именно так, барыня, — подтвердил Пашка.
— Хм, — произнесла княгиня и, обернувшись, крикнула в глубину комнаты, — Ненилла! Будь так добра, оставь на время свои занятия и сию же минуту выходи. Тебя ожидает… — она обернулась к Пашке, — как тебя величают?
— Павел Емельянов сын…
— …Павел Емельянович по крайне важному делу!
— Ты чего, сдурел? — обрушилась на Пашку Ненилла, в душе несказанно довольная его необычайной смелостью. (Вот ведь каков: захотел ее увидеть — и увидел, и никаких преград не признал за таковые. Ну как такому в чем откажешь?) — Ну, сказывай, чего тебя принесло.
— Мысль, — гордо объявил Пашка. — Я придумал, как их свесть.
— Как? — с восхищением посмотрела на него Ненилла.
— Надо показать моему барину, какая твоя госпожа добрая и умная, а твоей госпоже — какой мой барин еройский человек.
— Здорово! — восторженно протрубила Ненилла. — Но как?
— Тут скоро в одном месте затевается машкерад, куда приглашен и Иван Федорович, — с заговорщицким видом прошептал Пашка, оглядываясь по сторонам. — Он уже приготовил себе костюм — доспехи немецкого лыцаря. И на этом маскараде должно произойти нечто такое… такое, ну словом, мой барин выкажет себя там ероем. А ты должна уговорить свою барыню, чтобы она тоже пришла на этот машкерад. И тогда она все увидит и … проникнется к Ивану Федоровичу всякими чувствами. Ну, как мой план?
— Восхитительно! — прошептала Ненилла подслушанное у барыни словечко.
9
Серенькое ноябрьское утро нехотя заглянуло в окна кабинета, а ноне будуара княгини Голицыной. Александра сидела перед зеркалом, совершая некие магические действия, суть которых понятна одним только женщинам.
— Нет, пожалуй, не это, Ненилла, а скорее барежевое персиковое, — задумчиво произнесла княгиня, оглядывая свой гардероб и почти не вслушиваясь в трубное бормотание своей конфидентки, пересказывающей последние московские сплетни. «Утро хмурое, и когда я выйду к чаю, мой наряд напомнит о летнем солнышке», — мимоходом подумала она, поймала себя на этой мысли и вновь задумалась. Что это — женское тщеславие? Для чего, вернее, для кого она так старается? Для Тауберга? Да он, возможно, и не заметит, во что она одета, а может, и вообще не выйдет к утреннему чаю. После вчерашнего конфуза с латами он, кажется, ее избегает.
— …вся Москва гадает, кто такая. Где князь Всеволожский себе невесту сыскал… — ворвался вдруг в ее сознание голос Нениллы.
— О чем ты? — встрепенулась Александра.
— Да о невесте князя Всеволожского. Говорят, она из казанских Сеславиных. Сказывают, по осени на Тверской несчастье было, чуть каретой барышню не задавили. Это она и была, — почти нараспев увлеченно рассказывала Ненилла, — а удалой князь Всеволожский ее еройски спас, полюбил за красоту неписаную и решил на ней жениться…
— …и жили они долго и счастливо и умерли в один день. Боже, Ненилла, как ты все же сказки любишь, — улыбнулась княгиня.
— Что ж в том худого? Конец — делу венец.
На бале-машкераде у Всеволожских о помолвке объявление будет. Вон и наш… ну то есть Иван Федорович-то, не даром лыцарские доспехи примерял-потел, тоже собирается там быть. А вы, голубка моя, все одна да одна, — сочувственно вздохнула Ненилла, кинув на барыню быстрый взгляд, — сидите в четырех стенах, как замурованная. Хоть бы к кому в гости съездили. Хотя…
— А почему бы и нет? — вскинула брови Александра. — Думаю, пора мне в свете показаться. Вот на маскараде у Всеволожских и появлюсь. Надеюсь, Иван Федорович не откажется меня туда сопровождать.
Но, увы, Иван Федорович был решительно против.
— Объясните почему? — насторожилась княгиня.
Тауберг замялся, избегая смотреть в глаза княгине и проклиная свое неумение ловко уходить от каверзных вопросов.
— Простите великодушно, княгиня, но никаких объяснений сейчас я дать не могу. Возможно, после, — как можно тверже произнес он.
Александра еще какое-то время всматривалась в напряженное лицо Тауберга, потом мягко коснулась его руки, судорожно сжимавшей вилку.
— Я совсем отбила у вас аппетит, Иван Федорович. Простите и вы меня. Нет так нет, — произнесла она, решив про себя, что вездесущая Ненилла при необходимости вытрясет все из камердинера Пашки. И не ошиблась. Пройдя в будуар, она вызвала Нениллу.
— Господин Тауберг отказался сопровождать меня на маскарад и не смог вразумительно объяснить причину. Мне показалось, что он что-то скрывает. — Княгиня строго посмотрела на Нениллу. — Может, ты что-то слышала? Может, Павел Емельянович что говорил?
— Да ничего такого, барыня, говорено не было, — отвечала Ненилла, старательно пряча глаза и нервно перебирая складки передника.
— Ненилла Хрисанфовна! Я имею право знать, что творится за моей спиной. Или мое желание для тебя уже не указ? — свела брови к переносице княгиня.
— Что вы, что вы, барыня, вы же знаете, какая я вам преданная, вся до донышка! — горячо воскликнула Ненилла, вызвав гул в ушах княгини.
— Тише ты! А то весь дом сбежится узнать, о чем мы тут беседуем! — попыталась утихомирить ее Александра. — Говори же, что там на маскараде намечается, почему Тауберг не. желает моего присутствия?
— Ой, барыня, много не скажу, — перешла на рокочущий шепот Ненилла, — только Павел Емельянович мимоходом обмолвился, что, мол, на машкераде этом господин Тауберг ловить убивца будут, того, что суженую князя Всеволожского покушался жизни лишить.
— Вот оно что. Значит, мне непременно надо быть там! — решительно произнесла княгиня и стала прохаживаться по комнате, не замечая довольного блеска в глазах Нениллы. — Время еще есть. Первое — маскарадный костюм. Что-нибудь попроще, например… — Она задумалась. — Например, Офелия: парик, белое платье, плащ, цветы. Раздобудь завтра к утру. Второе — приглашение, это сегодня… Ненилла, прикажи закладывать лошадей, съезжу, навещу тетушку Катерину Петровну, она, кажется, в дружбе с матерью князя Сергея.
— Одну — не пущу, виданное ли дело по машкерадам даме без провожатых шастать. — Теперь уже Ненилла Хрисанфовна сдвинула широкие брови и строго посмотрела на княгиню.
— Конечно, Нениллушка, — вздохнула Александра, — куда ж я без тебя.
10
Александра Аркадьевна на балах и маскарадах неизменно блистала. Одетая дриадой или весталкой, она всегда привлекала к себе внимания разнокалиберных Гамлетов, Эдипов и Фаустов, наперебой предлагавших угостить ее шампанским. Вот и сейчас, как только она ступила в бальную залу усадьбы Всеволожских, к ней подлетел статный Ринальдо Ринальдини в бархатном камзоле и, помахав перед носом княгини широкополой шляпой с пышными страусиными перьями, произнес тоном не допускавшим никаких возражений:
— Офелия, о нимфа, я беру вас в плен.
Попытка доминиканского монаха исполинского роста и мощной позитуры, с которым пришла Офелия, помешать ее пленению, ни к чему не привела: разбойник просто оттеснил его в сторону, при этом удивленно хмыкнув, ибо плечо его пришлось как раз на большую мягкую грудь монаха.
— Прошу прощения, мадам… хм-м, святой отец, — произнес Ринальдо, подхватил Офелию под руку и повел ее внутрь великолепной залы.
Отражаясь в блестящем, как венецианское стекло, паркетном полу, по зале порхали несколько десятков фей с крылышками; прохаживались, широко расставляя ноги, будто при морской качке, английские матросы в жестких робах и беретах с помпонами; мерно вышагивали римские легионеры в коротких тогах и с панцирями на грудях; дефилировали с настроением ипохондриков Гамлеты в арбузных штанах.
— Эй, каспадын манах! — услышала голос с явно татарским акцентом Александра Аркадьевна. — Айдэ, паэдим! Лошадкэ якши, шибка быстра ехать будим!
Она обернулась и увидела, что к Ненилле пристает и хватает ее за руки ямщик-татарин в стеганом бешмете и малахае.
— Ну, паэдим, каспатын манах! Ни пажалеиш…
Наконец монах не выдержал и что-то сказал ямщику на ухо. Татарин на мгновение застыл, верно переваривая малознакомые ему русские слова, затем молча стал удаляться, время от времени поглядывая на монаха.
— Что вы все время оглядываетесь, сударыня? — спросил Ринальдо приятным голосом, показавшимся княгине немного знакомым. — Вы ищете вашу спутницу?
— Какую спутницу? — игриво спросила Александра Аркадьевна.
— Ту богатырку, что вырядилась доминиканским монахом, — с усмешкой произнес разбойник. — Она что, ваш телохранитель?
Отчего вы так думаете? И нужно ли меня охранять от столь приятного кавалера? — спросила Голицина, но ответа не дождалась, ибо Ринальдо, она это вдруг почувствовала, был уже не с ней, а с прелестной турчанкой в шелковых одеждах, не сводившей с него жгучего взгляда. «Ого, какие тут, однако, бешеные страсти», — подумала Александра Аркадьевна с некоторой завистью и легкой обидой на то, что благородный разбойник предпочитает ей, первой красавице первопрестольной столицы, маленькую хрупкую турчанку.
— Вы манкируете мной, господин разбойник, — с капризинкой в голосе произнесла Офелия и вытянула свою руку из-под руки Ринальдо. — У вас совершенно отсутствует всякая деликатность в обращении с дамами.
— Что? — машинально спросил разбойник.
— Ничего, прощайте, — холодно ответила Офелия и двинулась прочь от невоспитанного разбойника. Но тот в ответ даже не повернул головы.
Александра Аркадьевна отыскала в толпе взглядом тевтонского рыцаря в длинном плаще с рыцарским крестом. Тут как тут оказался и татарин, затянувший свою уже надоевшую песню:
— Каспадин. Эй, каспадин немис! Паэдим! Якши лошадкэ…
— Пошел вон, — голосом Тауберга произнес рыцарь, отошел от надоедливого инородца и повернул железную голову. Проследив за ним Александра Аркадьевича посмотрела туда же, куда смотрел через решетку забрала Иван Федорович. И уперлась взглядом в миниатюрную турчанку, подле которой уже крутился татарин-ямщик, не уставая зазывать желающих покататься, на его «якши лошадкэ», коих, впрочем, поблизости не наблюдалось.
— Похоже, инородец тоже с ними, — вслух сказала Офелия, бросая взоры то на рыцаря, то на Ринальдо, явно присматривавших за турчанкой. Голицына уже догадывалась: неделикатный разбойник — это не кто иной, как князь Сергей Всеволожский, а маленькая турчанка есть та самая девица Сеславина, на которой вздумал жениться взбалмошный князь. И ловушка на убивца, как выразилась в разговоре с ней Ненилла, расставлена. Роль же ловца душегуба, вероятно, отводилась ее Таубергу.
Александра Аркадьевна не сразу поняла, почему эта мысль привела ее в замешательство. Что она испытывает за Тауберга тревогу, это понятно: они знакомы, и ощущать беспокойство за известного тебе человека, подвергающегося, возможно, смертельной опасности, нормальное проявление простых человеческих чувств. Но почему они, этот несносный Всеволожский и кто там еще, скрывающийся под личиной татарина, избрали на роль изловителя убийцы именно Ивана Федоровича? Разве это правильно поручать кому-то, а не себе смертельно опасное предприятие? Почему его должен выполнять ее Тауберг, а не сам Всеволожский, ведь, в конце концов, покушаться будут на его невесту! При чем тут ее Иван Федорович?
Открытие, которое Александра Аркадьевна вдруг сделала, поразило ее. «Ее Тауберг, ее Иван Федорович». Вот откуда необъяснимое замешательство, она в своих мыслях уже назвала Тауберга своим! Черт возьми, что происходит?!
Княгиня посмотрела в зал: ее Тауберг танцевал с турчанкой.
— Ступай за мной на галереи, — приказала она Ненилле. — Оттуда лучше видно.
Вся бальная зала была как на ладони. Кроме того, интересующие княгиню персонажи были словно привязаны друг к другу, и все вместе — к турчанке, так что держать в поле зрения всех фигурантов не представляло особого труда.
1 2 3 4 5 6
 Teaninich в интернет-магазине Decanter.ru