А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Слава Господу! – воскликнул Мюзарон. – У нас надежная спальня.
– Тогда отведи лошадей в конюшню и накрывай на стол, – велел Аженор. – Я хочу есть.
Мюзарон отвел лошадей в то место, которое хозяин назвал конюшней: в прихожую пещеры.
Исполнив это поручение, он перешел к более важному делу – приготовлению ужина.
– Что ты там бормочешь? – спросил Аженор, который расслышал, как Мюзарон что-то ворчит, хлопоча над ужином.
– Я говорю, сударь, что я круглый дурак, поскольку забыл купить свечи, чтобы нам было светло. К счастью, можно разжечь костер.
– Ты что, Мюзарон? Разжечь костер!
– Огонь отгоняет хищных зверей – это истина, в справедливости которой я не раз убеждался.
– Да, но он привлекает людей, а сейчас, признаюсь тебе, я больше опасаюсь нападения банды англичан или мавров, чем стаи волков.
– Черт возьми! – сказал Мюзарон. – Как это печально, сударь, наслаждаться столь вкусной едой в темноте.
– Да полно тебе, – ответил Аженор. – У голодного брюха нет слуха, это правда, зато оно все видит.
Мюзарон, неизменно послушный, если умели его убедить или поступали согласно его желаниям, на сей раз признал основательность доводов хозяина и стал накрывать ужин у самого входа во вторую пещеру, чтобы воспользоваться последними отблесками света.
Они приступили к трапезе сразу же после того, как разрешили лошадям уткнуться мордами в мешок с овсом, который Мюзарон возил на крупе своего коня.
Аженор, молодой и сильный мужчина, набросился на припасы так рьяно, что влюбленный наших дней сгорел бы со стыда за него; между тем ему восторженно вторил Мюзарон, который под тем предлогом, что в темноте ничего не видно, заодно с мясом с хрустом разгрызал кости.
Вдруг хруст стал раздаваться лишь со стороны Аженора, а со стороны Мюзарона умолк.
– Эй, что с тобой? – спросил рыцарь.
– Сеньор, мне почудилось, будто я слышу голоса, – ответил Мюзарон, – хотя, вероятно, и ошибаюсь… Это неважно.
И он снова принялся за еду.
Но вскоре хруст еще раз прервался, а так как Мюзарон сидел спиной к входу, то Аженор мог заметить, что тот весь обратился в слух.
– Ага, понятно, – сказал Аженор. – Ты сходишь с ума.
– Вовсе нет, сеньор, и даже еще не оглох. Я слышу, уверяю вас, слышу голоса.
– Да брось! Ты бредишь, – возразил молодой человек. – Это какая-нибудь оставшаяся здесь летучая мышь шарит по стенам.
– Будь по-вашему! – сказал Мюзарон, понизив голос до такой степени, что хозяин едва мог его расслышать. – Однако я не только слышу, но и вижу.
– Видишь!?
– Да. Соизвольте обернуться и сами увидите. Предложение было столь разумным, что Аженор живо обернулся.
В темной глубине пещеры действительно мерцала светлая полоска; свет, вызываемый неведомым пламенем, проникал через расщелину в скале.
– Если у нас света нет, – рассудил Мюзарон, – значит, у них есть.
– У кого у них?
– Как у кого? У наших соседей.
– Значит, ты думаешь, что в твоей пустой пещере есть люди?
– Я вам говорил, что людей нет только в нашей пещере, но не в соседней.
– Ладно, растолкуй-ка пояснее.
– Понимаете, ваша милость, мы находимся на гребне горы или рядом с ним, а у каждой горы два склона.
– Очень верно!
– Мысль моя заключается в том, что у этой пещеры два входа. Щель, которую мы видим, образовалась случайно. Мы проникли в пещеру через западный вход, а они – через восточный.
– Но кто они, в конце концов?
– Этого я не знаю. Сейчас, ваша милость, мы их увидим. Вы были правы, запретив мне развести костер. Я полагаю, что ваша милость столь же осторожны, сколь и храбры, а это много значит. Но надо посмотреть.
– Надо! – согласился Аженор.
И они оба, не без трепета, двинулись вперед, в глубины подземелья. Мюзарон шел первым; он подошел раньше и первым припал глазом к щели в холодной стене скалы.
– Посмотрите! – еле слышно сказал он. – Не пожалеете. Аженор взглянул и вздрогнул.
– Ну как? – спросил Мюзарон.
– Тсс! – прошептал Аженор.

XV. Цыгане

Картина, которую в изумлении созерцали наши путники, действительно, заслуживала напряженного внимания, с каким они в нее всматривались.
Сквозь трещину в скале можно было увидеть такое зрелище: в почти такой же пещере, как и та, где находились наши путешественники, в центре её, возле ларца, который стоял на широком камне, находились присевшие на корточки женщины; одна из них пыталась укрепить на краю камня горящую свечу, которая отбрасывала свет, привлекший внимание Аженора и Мюзарона, и позволяла видеть всю сцену.
Обе женщины одеты были нищенски; головы у них были закутаны капюшонами из грубой блеклой ткани, какие носили цыганки той эпохи, поэтому Аженор и причислил этих женщин к сему бродячему племени; судя по их осанке и жестам, обе были немолоды.
В двух шагах от них в задумчивости стоял третий человек; так как дрожащее пламя свечи не освещало его лица, невозможно было определить, мужчина это или женщина.
Обе женщины были заняты тем, что устраивали себе сиденья из тюков тряпья.
Все выглядело бедно, жалко, убого; только ларец – он был из слоновой кости, инкрустированной золотом, – странно контрастировал с этим убожеством.
Вскоре из глубины пещеры, двигаясь из темноты на свет, появился еще кто-то, четвертый человек.
Склонившись к одной из сидящих женщин, он что-то сказал ей, но Аженор и Мюзарон не могли расслышать слов.
Сидящая цыганка внимательно слушала, потом жестом отослала пришедшего. Аженор обратил внимание, что ее жест был исполнен достоинства и властности.
Стоявший человек, поклонившись, последовал за тем, кто сказал несколько фраз, и оба скрылись во тьме пещеры.
После этого женщина, сделавшая повелительный жест, встала и поставила ногу на камень.
Движения всех этих людей были видны как на ладони, но их слов нельзя было расслышать, потому что в пещере голоса сливались в неразборчивый шепот.
Цыганки остались одни.
– Бьюсь об заклад, ваша милость, – тихо сказал Мюзарон, – что этим старым ведьмам на пару будет лет триста. Цыгане живут долго, как вороны.
– Молодыми их действительно не назовешь, – согласился Аженор.
В это время вторая женщина – в отличие от первой она не встала, а опустилась на колени – начала расшнуровывать замшевый сапожок, который обтягивал ногу чуть повыше лодыжки.
– Фу ты, черт! – прошептал Аженор. – Смотри, если хочешь, а я ухожу. Ничего уродливее, чем нога старухи, быть не может.
Мюзарон, более любопытный, чем его хозяин, остался, а рыцарь отошел назад.
– Право слово, сударь, – воскликнул он, – поверьте мне, что эта ножка не так уж уродлива, как мы думали! Даже совсем наоборот, она прелестна! Посмотрите же, сударь, посмотрите!
Аженор отважился взглянуть.
– Да, ножка изумительная, – подтвердил он, – а лодыжка – верх совершенства. Ничего не скажешь, эти цыгане – люди красивые.
Старуха намочила в прозрачной как кристалл воде, стекавшей алмазными каплями по скале, тончайшую ткань и обтерла ножку своей спутницы.
Потом, порывшись в украшенном золотом ларце, она вытащила оттуда духи и протерла ножку, которая восхищала, а главное – приводила в изумление обоих путников.
– Духи! Мази! Видите, сударь, видите? – вскричал Мюзарон.
– Что это все значит? – прошептал Аженор, который смотрел, как цыганка обнажила другую, столь же белую и нежную, ножку.
– Сударь, это королеву цыган готовят ко сну, – шепотом ответил Мюзарон, – сейчас вы увидите, как ее будут раздевать.
Цыганка, обмыв, вытерев и натерев мазями ножки, действительно, взялась за капюшон, который сняла с бесконечной осторожностью, изобразив на лице выражение безграничного почтения.
Когда капюшон был снят, показалось не сморщенное лицо столетней старухи, как пророчил Мюзарон, а очаровательное – карие глаза, румяная кожа, носик с горбинкой – личико, чистейшей образец иберийской прелести, Иберия – древнее название Испании.

и перед взорами наших путников предстала женщина лет двадцати шести-двадцати восьми, ослепляя блеском своей цветущей красоты.
Пока оба наших созерцателя стояли, онемев от восторга, старая цыганка расстелила на земле покрывало из верблюжьей шерсти, которое, хотя и было футов десять в длину, легко прошло бы сквозь девичье кольцо; оно было сделано из той ткани, секретом изготовления которой в те времена владели только арабы; ткали ее из шерсти родившегося мертвым верблюжонка. Молодая цыганка встала босыми ногами на это великолепное покрывало, а старая, уже снявшая с нее капюшон, приготовилась взяться за накидку, укрывавшую грудь.
До тех пор пока накидка оставалась на своем месте, Мюзарон стоял затаив дыхание, но когда она спала, он не смог сдержать возгласа восхищения.
Вероятно, женщины услышали этот возглас; свечу задули, и пещера погрузилась в кромешную тьму, скрыв в своих глубинах, что подобны безднам забвения, это таинственное видение.
Мюзарон угадал, что в темноте хозяин пытался отвесить ему крепкий пинок в зад, который благодаря ловкому, своевременному маневру слуги пришелся в стену, и услышал грубый оклик:
– Вот скотина!
Слуга понял или ему показалось, будто он понял, что этот оклик означает и приказ возвращаться на свое место, и наказание за любопытство.
Поэтому он ушел и, завернувшись в плащ, растянулся на ложе из листьев, приготовленном его стараниями. Минут через пять, убедившись, что свеча снова не зажжется, пришел Аженор и лег рядом.
Мюзарон решил, что настал момент загладить свою вину, прибегнув к помощи своей проницательности.
– Теперь все ясно, – начал он, как бы отвечая вслух на то, о чем Аженор, вероятно, думал в эту минуту. – Они, конечно, ехали по другой стороне горы, по тропе, параллельной нашей, и нашли на том склоне вход, противоположный входу в ту пещеру, где находимся мы с вами; посередине эту пещеру разделяет скала, которую, словно громадную перегородку, создали здесь либо причуда природы, либо людская фантазия.
– Скотина ты! – вместо ответа повторил Аженор.
Но поскольку это повторное оскорбление было сказано более мягким тоном, оруженосец смекнул, что его положение меняется к лучшему.
– Теперь спрашивается, кто были эти женщины? – продолжал он, мысленно похвалив себя за безупречное чутье. – Конечно, цыганки. Ну а чем объяснить эти духи, мази, эти чистые обнаженные ножки, это красивое личико, эту, вероятно, столь же красивую грудь, которую мы увидели бы, не окажись я таким дураком?..
И Мюзарон влепил себе звонкую пощечину. Аженор не смог сдержать усмешки, которая не ускользнула от Мюзарона.
– Встретить королеву цыган! – разглагольствовал он, все более довольный собой. – Это просто невероятно, хотя я не понимаю, чем еще объяснить то поистине волшебное видение, которое по своей глупости я заставил исчезнуть. Эх, ну что я за скотина!
И он громко шлепнул себя по другой щеке. Аженор понял, что Мюзарон, который проявил не больше любопытства, чем он сам, охвачен истинным раскаянием, и вспомнил: в Евангелии сказано о покаянии, а не о казни грешника. Возможно, имеется в виду эпизод из главы 9 Евангелия от Луки. Когда Христа не приняли в одном селении, ученики предложили ему молить об истреблении его жителей небесным огнем. На это Иисус отвечал: «Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать».


Впрочем, Мюзарон полагал, что вполне искупил свою вину лишь тогда, когда по зрелому размышлению сам согласился с той оценкой, которую в порыве гнева дал ему хозяин.
– А вы, сударь, что вы думаете об этих женщинах? – осмелился, наконец, поинтересоваться Мюзарон.
– Я думаю, что жалкие тряпки, которые сбросила с себя молодая, – ответил Аженор, – никак не вяжутся с ее ослепительной красотой, к сожалению только промелькнувшей перед нами.
Мюзарон глубоко вздохнул.
– А мази и духи из ларца совсем не вяжутся с этим грязным тряпьем, – продолжал он. – Поэтому я и думаю, что…
Аженор замолчал.
– Так что же вы думаете, сударь? – спросил Мюзарон. – Я, признаться, был бы счастлив услышать на сей счет суждение столь просвещенного рыцаря.
– Поэтому я и думаю, – продолжал Аженор, поддаваясь, словно кум Ворон из басни, Имеется в виду басня «Кум Ворон и лис» французского поэта Жана Лафонтена (1621–1695).

магии лести, – что эти путешественницы – одна из них богатая и знатная – направляются в какой-нибудь далекий город; богатая и знатная дама вырядилась цыганкой, прибегнув к этой хитрости для того, чтобы не возбуждать алчность разбойников или вожделения солдатни.
– Подождите, сударь, подождите-ка, – перебил Мюзарон, снова занимая в разговоре то место, какое он привык занимать. – Или же это одна из тех женщин, которыми торгуют цыгане; об их красоте они заботятся так же, как перекупщики холят и наряжают дорогих коней, которых водят из города в город.
В этот вечер пальма первенства в сообразительности принадлежала Мюзарону. Поэтому Аженор сложил оружие, дав своим молчанием понять, что признает себя побежденным.
Дело в том, что Аженора, хотя в его сердце и жила любовь к Аиссе, пленил – иначе быть не могло с двадцатипятилетним мужчиной – вид изящной ножки и прелестного личика; он, в глубине души весьма собой недовольный, крепко задумался. Ибо суждение хитроумного Мюзарона могло быть верным, а прекрасная незнакомка оказаться просто-напросто авантюристкой, разъезжавшей вместе с цыганами, и чудесной плясуньей, чьи восхитительные белые, нежные ножки танцевали на ковре или на канате.
Этому противоречило то почтение, с каким относились к незнакомке мужчины и старуха; однако Мюзарон среди прочих доводов, чья убедительность выводила рыцаря из себя, приводил в пример комедиантов, которые благоговейно почитают обезьянку, любимицу труппы, или главного актера, зарабатывающего на пропитание всей компании.
Эти смутные подозрения мучительно терзали рыцаря до тех пор, пока сон, кроткий спутник усталости, не лишил его способности мыслить, которой он уже несколько часов злоупотреблял без меры.
Около четырех часов утра первые лучи рассвета окутали фиолетовым покрывалом стены пещеры, и при этом свете Мюзарон проснулся.
Он разбудил хозяина.
Аженор открыл глаза, пришел в себя и бросился к щели в скале.
– Никого, – пробормотал он, – все ушли.
В соседней пещере, обращенной в сторону восходящего солнца, действительно было так светло, что можно было разглядеть все, но она была пуста.
Цыганка, поднявшись раньше рыцаря, удрала со всей своей свитой; ларец, мази, духи – все исчезло.
Мюзарон, вечно озабоченный делами практическими, предложил позавтракать; но, прежде чем он успел обосновать преимущества своего положения, Аженор уже взобрался на гребень горы, и с ее высоты перед ним открылись извивы гор и голубоватые просторы долины.
С ровной площадки, примерно в трех четвертях льё от вершины, где он стоял, Аженор зоркими глазами птицы, чье место он занял, легко разглядел осла, на котором верхом сидела женщина, и троих пеших.
Эти четверо – несмотря на расстояние, Аженор видел их совсем отчетливо – могли быть только цыганами, что выбрались на дорогу, по которой накануне ехали наши путники. Как сказали Мюзарону в городке, она вела в Сорию.
– В путь, Мюзарон, в путь! – вскричал он. – По коням и вперед! Это наши ночные пташки, давай-ка поглядим днем на их перышки!
Мюзарон, всем нутром чувствовавший, что ему необходимо солидно подкрепиться, тем не менее подвел к рыцарю уже оседланного коня, уселся верхом на свою лошадь и молча поскакал за Аженором, пустившим коня галопом.
Через полчаса оба приблизились шагов на триста к цыганам, которых на мгновение скрыла от них небольшая роща.

XVI. Королева цыган

Цыгане два-три раза обернулись; это доказывало, что они тоже заметили наших путников, и заставило Мюзарона высказать – правда, с несвойственной ему робостью – предположение, что, обогнув эту рощицу, они больше не увидят цыган, поскольку те ускользнут по какой-нибудь дороге, известной им одним.
На этот раз Мюзарон просчитался, потому что, объехав рощу, они увидели цыган, которые спокойно – так казалось внешне – продолжали двигаться своей дорогой.
Однако Аженор заметил кое-какую перемену: женщина, ехавшая верхом на осле, – он видел ее издалека и не сомневался, что она та самая цыганка с белыми ножками и красивым личиком, – теперь шла пешком рядом со своими спутниками, не отличаясь от них ни внешним видом, ни походкой.
– Эй, добрые люди! Постойте! – крикнул Аженор. Мужчины обернулись, и рыцарь заметил, что они опустили правые руки на пояса, на которых висели длинные ножи.
– Вы видели, ваша милость? – спросил всегда осторожный Мюзарон.
– Отлично вижу, – ответил Аженор. Потом он снова обратился к цыганам.
– Эй вы, ничего не бойтесь! Намерения у меня самые дружеские, и я очень рад сообщить вам об этом, храбрецы вы мои. Ваши ножи, будь все по-другому, в случае нападения не повредили бы моей кольчуги и моего щита, а вас не защитили бы от моего копья и моего меча.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68