А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Не понимаю, как это могло случиться; я всегда пытался жить так, как подобает хёвдингу…
— Возможно, этого тебе и не понять, — ответила она. — Всем нам предстоит испытать унижение, когда мы попадем в очистительный огонь; возможно, твое унижение будет состоять в том, что тебе придется, не понимая происходящего, смириться с ним.
Оба замолчали.
— Энунд сказал и еще кое-что, — продолжал Кальв. — Что Бог в своей доброте однажды наложит на меня такое наказание, то которого я всегда пытался уйти, подобно тому, как священник Йон испытал в конце своей жизни боль. Я ответил, что Бог и так наложил на меня достаточно всяких наказаний. Он сказал, что в таком случае сомневается, что я исповедовался искренне.
— Можно подумать, что у него есть причины для сомнений…
Он почти умоляюще смотрел на нее.
— Я не могу разобраться во всем этом, — сказал он. — И нельзя сказать, что я не хочу. Когда речь заходит о Божественном прощении, я могу сказать лишь то, что Бог печется только о своих святых, которые в чем-то уподобляются ему. Ведь даже в своем последнем походе, по пути домой из Гардарики, король Олав был достаточно мстителен: это ясно видно по его обращению с Йокулем Бордссоном. Я же не полагаюсь больше ни на самого себя, ни на Бога, ни на священников, — добавил он.
Сигрид слышала о Йокуле. После бегства Олава он увел королевский корабль к Хакону ярлу. И когда он попал в руки короля на Готланде, тот предал его мучительной смерти. Она подумала, что ей следует изложить Кальву свои собственные мысли о короле Олаве, но она решила, что это бесполезно.
— Ты говорил об этом со священником Энундом? — спросила она. Он кивнул.
— Редко я видел его таким раздраженным, — сказал он. — Он сказал, что для того, чтобы получить отпущение грехов, я должен верить в то, что Господь хочет простить меня. Он говорил что-то о жертве Христовой, что-то из Ветхого и Нового заветов, но я этого не понял. Но он заявил, что, по его мнению, Бог может простить грехи даже в смерти, если человек искренне раскаивается, исповедуется и получает отпущение грехов. Бог готов был простить самого Иуду, если бы тот попросил Его об этом, сказал Энунд.
Немного помолчав, Кальв вдруг вспылил:
— Проклятый Финн! У него была возможность сделать для меня добро, убив меня в Стиклестаде; почему именно он заступился за меня? И теперь мне приходится нести бремя вины, которой я не понимаю и от которой не могу освободиться.
Сигрид удивленно уставилась на него; она не понимала, причем здесь Финн. И когда она спросила его об этом, он ничего не ответил. Она сидела и размышляла о том, что сказал Энунд.
— Ты совсем не Иуда, — сказала она наконец. — И я думаю, что ты ошибаешься, считая, что Бог преследует тебя. Возможно, все как раз наоборот, Бог и конунг Олав были расположены к тебе, постоянно давая тебе возможность искупить свои грехи. Эльвир как-то сказал мне, что искупление грехов проистекает от любви Бога; это своего рода дар. Но я поняла, что он имел в виду, не сразу, а только после того, как почувствовала тяжесть вины.
Тебе не следует бояться искупления, Кальв, не следует бежать от него, как от наказания. Тебе нужно считать это благословением. И внезапно она прижалась щекой к его щеке.
— Не так уж трудно поверить в то, что Бог хочет простить тебя, если мы оба можем прощать друг друга, — сказала она.
Он ничего не ответил, только тяжело вздохнул. И ей показалось в трепещущем свете свечи, что с лица его исчезла горечь. Теперь на лице его была написана лишь глубокая грусть.
На следующий день Кальв отплыл на двух кораблях; хёвдингом на одном из них был Финн Харальдссон из Гьеврана.

Лето было хорошим.
Цвели и зеленели леса и рощи; сено, конопля, лен и хлеб были высокими и сочными. Но Сигрид это не радовало.
Тронд вернулся домой. Он вернулся в начале лета, когда солнце уже припекало, пробуждая жизнь на полях и лугах, в лесах и на пустошах. И он сошел на берег со своего корабля, высокий и серьезный, в белой рясе ирландского священника.
— Тебя не радует то, что я стал священником? — спросил он мать, когда они направились во двор и он уже поздоровался со всеми своими знакомыми.
— Тебе это может помешать, — медленно произнесла она, — если ты надумаешь жениться.
Глаза его сверкнули, и он принялся хохотать.
— Ты совсем не изменилась, мама, — сказал он. — Ты ведешь себя так же бесстыдно, добиваясь своего!
— Кто хочет знать, тот спрашивает, — сухо ответила она.
Он снова расхохотался.
— Раз уж ты спрашиваешь, я скажу тебе: жениться я не собираюсь.
Она ничего не ответила; она сидела в зале и озиралась по сторонам: этот новый зал построил еще Эльвир… впрочем, он теперь уже не был таким новым, с тех пор прошло пятьдесят лет…
Она вдруг почувствовала усталость. Ей больше не хотелось говорить с ним об этом; к тому же в зале было полно народу.
Она спрашивала его об Икольмкилле, Россе и Торсе, она узнала, что прошлой осенью у Суннивы родилась дочь и что все у нее хорошо. Они передавали ей привет и звали в гости.
Он говорил также и с Торфинном ярлом, после того, как ярл вернулся из Рима. Торфинн получил отпущение всех своих грехов — а их было немало, подчеркнул Тронд — и теперь намерен построить церковь Христа на острове Биригис. Он целиком поглощен планами строительства, добавил Тронд.
Вечером следующего дня Сигрид пошла с сыном осматривать усадьбу.
Она показала ему могильные курганы предков, сказала, кто из них лежит и какую жизнь прожил. Они заходили с ним в каждый дом, и она говорила, когда и кем он был построен. Она рассказала ему о Тронде Крючке и его роде, и о роде Эльвира — роде Ладе ярлов. И, рассказывая ему об этом, она удивлялась, насколько живым все это было для нее.
Ей казалось, что она сама себя поймала на слове; нашла, наконец, свои корни в этой усадьбе, обрела свое прошлое.
Тронд говорил мало; ему хотелось сначала выслушать ее.
Наконец они пришли к старому залу; она специально сделала так. И, стоя под закопченым потолком, глядя на почетное сидение, на котором так часто сидел Эльвир, а до него — его предки, она долго собиралась с мыслями.
— Тронд, — сказала она наконец, — наверняка ты дал клятву Богу. И я не хочу принуждать тебя отрекаться от твоего призвания служить ему. Но ведь есть же и женатые священники! Ты последний в своем роду. Ты не можешь, не должен дать своему роду умереть! Подумай о своих предках, лежащих здесь, отцах и сыновьях, начиная от первого поселенца, жившего так давно, что мы даже не знаем его имени, и кончая твоим отцом. Ведь ты унаследуешь после Кальва усадьбу. Неужели все их усилия и все надежды на продолжение рода останутся бесплодными?
Но ей казалось, что сын ее холоден, как снег, в своей белой одежде и бесконечно далек от нее.
— Я думал об этом, — сказал он. — Почему ты думаешь, я до сих пор этого не сделал?
Она стояла перед ним, чувствуя, как в прежние времена, свою связь с этой усадьбой, с этой землей и ее животворящим теплом; чувствуя, что теперь проживет в мире оставшиеся ей дни в Эгга, видя, как все вокруг растет, как приходят в мир новые поколения… И вслед за тем все превратилось для нее в сплошную боль. Этот человек, бывший ее сыном, стоял перед ней, в белой одежде, считая себя вправе прекращать существование рода во имя своего призвания.
Все внутри нее кипело. И она вдруг поняла, что ненавидит этого сына, стоящего перед ней во всем своем холодном высокомерии.
Она должна была переубедить его, должна была сделать так, чтобы он все понял.
И она начала говорить с ним — сначала спокойно. Но когда это не помогло, она стала упрашивать его, потом угрожать. В конце концов она совершенно вышла из себя; она кричала ему о продолжении рода Ладе, о том, что он рожден для того, чтобы править Норвегией.
И тогда он повернулся и ушел. И она, рыдая, опустилась на пол возле почетного сидения, прислонившись к одному из столбов.
Сигрид надеялась, что придет день, когда она снова почувствует себя в Эгга как дома. И вот такой день пришел, но он не принес ни радости, ни мира.
После того, что произошло с Трондом, она вела непрерывную борьбу между любовью к своей усадьбе и роду, с одной стороны, и долгом перед Богом, с другой. Она почувствовала лишь мрачную растерянность, впервые увидев, как ее сын служит мессу в церкви Эгга.
И она думала о том, как воспримет все это Кальв, когда вернется домой; это будет для него тяжело, тем более, что у него много своих трудностей.
Кальв постоянно присутствовал в ее мыслях; и она думала о том, что ей следует сказать и что сделать, когда он вернется, чтобы убедить его в Божьей милости.
Но теперь она меньше, чем когда-либо, была расположена убеждать его в этом; ей было стыдно оттого, что она пыталась отвратить Тронда от его призвания, соблазняя властью и славой. И в то же время она испытывала горечь оттого, что он не желал слушать ее.
Она понимала, что в ее отношении к Богу была фальшь; фальшь была в ее отношении к королю Харальду и Кальву, присягнувшему королю на верность; но больше всего фальши было в ее отношении к Тронду. Ей казалось, что она обнаружила какую-то пропасть в самой себе. И ей было стыдно оттого, что Тронд это тоже видел.
В день летнего солнцеворота корабль Кальва вернулся в Эгга. Дозорный тихо вошел и сказал, что видит корабль.
— На корабле разбита палатка, — сказал он.
Сигрид не ответила. Она знала, что это означает. И она послала за Трондом, который был в церкви.
И они вместе спустились вниз, чтобы встретить корабль.
Сигрид казалось, что она идет, как во сне. Сотни раз она ходила этим путем. Но теперь все плыло у нее перед глазами, теперь она думала только о том, что спускается на пристань, чтобы увидеть труп.
Когда они подошли, корабль уже причалил, и на пристани стоял гроб. Не отрывая от него глаз, она думала о том, кто в нем лежал.
Она пыталась утешить себя мыслью о том, что он обрел теперь Бога. Но она с безграничным ужасом осознавала, что Кальв наверняка не обрел ни мира, ни спасения души.
При мысли об этом у нее темнело в глазах, и она вдруг почувствовала, что должна увидеть его, должна рассмотреть его застывшие в момент смерти черты: нет ли в них хоть проблеска надежды.
Она не отдавала себе отчета в том, что делает: опустилась перед гробом на колени, хотела сорвать замки…
Но тут она почувствовала, как кто-то с силой взял ее за плечи; это был Тронд.
— Мама, не делай этого! — воскликнул он.
И тут она услышала еще один знакомый голос, но не могла понять, кто это говорит:
— Сигрид, ради Бога, он погиб более двух недель назад!
Она отчаянно сопротивлялась, когда оба они оттаскивали ее в сторону, а потом видела, словно в тумане, как мужчины подняли гроб и понесли его на вершину холма.
Она почувствовала крепкие руки Тронда, поднимавшие ее с земли, а потом ведущего ее той же тропинкой к дому.
С другой стороны от нее тоже кто-то шел; медленно повернувшись, она увидела, что это Финн Арнисон.
Она не знала, как добралась до дома. Она видела только гроб, который несли впереди них; один из мужчин споткнулся, и она услышала, как труп Кальва глухо ударился о стенку. Она задрожала.
Они пришли во двор; она видела вокруг себя серьезные, печальные лица людей, обращенные к ней.
Ей казалось, что все эти взгляды проникают в нее, требуя от нее, чтобы она держалась, держалась стойко.
Это была ее дворня, ее люди; они имели право ожидать от нее, чтобы она вела себя достойно: как дочь и вдова хёвдинга. Они ждали от нее распоряжений.
Она глубоко, прерывисто вздохнула, все еще опираясь на руку Тронда. Но, вздохнув еще, она почувствовала себя увереннее; в конце концов она отпустила руку сына, выпрямилась и произнесла ясным голосом:
— Завесьте стены коврами в новом зале! — сказала она служанкам и, повернувшись к Харальду Гуттормссону, сказала: — Внесите гроб и разошлите весть по всей округе, что в течение трех дней в Эгга будет справляться тризна.
В тот же вечер Кальв был похоронен на церковном кладбище в Эгга. Он лежал у восточной стены церкви, как это и подобало лендману.
Но сразу после похорон Финн Арнисон отозвал в сторону Сигрид и Тронда.
— Кальв погиб в результате измены, — сказал он. — Харальд послал его на берег с небольшим количеством людей, обещая вскоре придти на помощь. Но сам оставался на борту корабля до тех пор, пока не уверился в том, что Кальв погиб. И только тогда он высадился на берег и обратил датчан в бегство.
Сигрид окаменела.
— В результате измены… — медленно повторила она, с трудом сдерживая себя. — Ты думаешь, он сам это понял?
— Я не знаю, — ответил Финн. — Почему ты об этом спрашиваешь?
Но вместо ответа она снова спросила:
— Как он выглядел, когда его нашли?
— Ты имеешь в виду раны?
— Нет, — ответила она. — Я имею в виду выражение его лица.
— Этого я не помню, — ответил он. — Ты задаешь такие странные вопросы! Он умер от удара копьем.
— Он умер сразу или спустя некоторое время?
Лицо Финна сморщилось.
— Он умер не сразу, — ответил он.
— Тебе есть за что отомстить, — сказал он, обращаясь к Тронду. И в подтверждение своих слов положил руку на окровавленную тунику Кальва, которую привез с собой; она лежала рядом с ним на скамье.
Тронд сидел и молчал; потом без слов указал на свою белую рясу. Финн нетерпеливо мотнул головой.
— Сбрось с себя эту бабью одежду, ты, мужчина, — сказал он. — Я слышал, ты хорошо владеешь мечом, когда захочешь.
Но Тронд покачал головой.
— Я больше не возьму в руки меч, — сказал он.
— Никогда не думал, что настанет время, Тронд, когда мне придется подстрекать тебя претендовать на наследство рода Ладе! — воскликнул Финн, буравя его глазами. — Но поскольку ты сидишь тут в юбке и отказываешься отомстить за своего приемного отца, то, мне кажется, я должен напомнить тебе, какая кровь течет в твоих жилах. Твои предки покраснели бы от стыда за тебя. Докажи им, что они ошибаются, что ты как-никак мужчина! Поедем со мной в Данию, к Свейну Ульвссону! Мы будем вместе сражаться против Харальда Сигурдссона и его лжи — и победим его! И когда мы одержим победу, править Норвегией снова будет Ладе ярл!
Лицо Тронда стало почти таким же белым, как его ряса.
— За кого ты меня принимаешь, думая, что я нарушу клятву, данную Богу? — воскликнул он.
— Хорошенько заплатив, ты получишь в Риме отпущение грехов, — сухо заметил Финн. — Ты ведь, как священник, знаешь об этом?
Тронд опустил глаза.
— Да, — сказал он, — этого нельзя отрицать.
На лицо его набежала тень; и Сигрид казалось, что она спускается вниз, грозя оставить след на его белой рясе.
— Возможно, тебя будут называть королем, — продолжал Финн, искоса глядя на Тронда. — И если ты, будучи королем, захочешь служить своему Богу, ты сможешь сделать это лучше, чем разгуливая здесь, в Эгга, в этой юбке.
В глазах Тронда Сигрид заметила блеск. Она видела подобный блеск в глазах мужчин, когда разговор заходил о власти и славе; она знала это на примере Кальва, когда он был могущественным человеком в Норвегии и хотел обладать еще большей властью. Кальв, лежащий теперь на кладбище… Возможно, он так и не обрел покоя в святой земле…
Эта жажда власти привела его к гибели.
— Тронд! — вдруг с тревогой воскликнула она. — Ты не должен, не должен жертвовать блаженством своей души ради власти!
Оба повернулись к ней.
— Ты! — бросил ей в лицо, словно плевок, Финн Арнисон. — Ты толкнула на смерть двух сыновей, чтобы отомстить за Эльвира, настроила Кальва против святого короля, вынудила его покинуть страну и, возможно, явилась причиной его смерти, — и после этого ты осмеливаешься говорить такое? За Эльвира ты готова была отомстить, ты была словно валькирия. Ты считаешь, что Кальв недостоин, чтобы за него мстили?
Сигрид вдруг почувствовала себя усталой, бесконечно усталой, словно она жила уже тысячу лет.
— Я уже насмотрелась на месть, — с тяжелым вздохом произнесла она. — Я уже насмотрелась и на жажду власти, а также на те несчастия, которые она влечет за собой. Поезжай в Данию, Тронд! Мсти, завоевывай себе имя ярла или короля, я не стану удерживать тебя! Но только знай, что путь, который ты выбрал, никогда не приведет тебя ни к миру, ни к счастью. Потому что цель всегда будет отдаляться от тебя; и тебе будет казаться, что ты сможешь достичь ее, завоевав себе чуть больше богатства, чуть больше власти. И удача, за которой ты погонишься, станет для тебя тем карающим мечом, который обрушит на тебя вечное проклятие.
Она встала, чтобы уйти; они сидели в маленькой келье Энунда. Никто не остановил ее, и она направилась на кухню, взглянуть, как там дела.
В этот вечер она больше не говорила с Трондом. И у нее было столько дел, что не было времени ни о чем думать, и она радовалась этому. Тем не менее, ей показалось странным, что его не было за ужином.
Но Финн Арнисон был, хотя и разговаривал с Сигрид только ради приличия. И при первой же возможности он отправился спать. И по мере того как люди расходились, Сигрид чувствовала, что ее мысли заволакивает, словно густой туман, отчаяние.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30