А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он попытался раскричаться на ни в чем не повинного санитара, но, взглянувши на Митю, притих. Инстинкт подсказал Божко, ловкачу и сердцеведу, что этот зеленый лейтенант, не умевший оборвать вестового, по неясным причинам заряжен сейчас такой грозной силой, перед которой разумнее отступить.
— Только, пожалуйста, тише, товарищ военврач третьего ранга, — сказал Митя с обезоруживающей мягкостью. — Сейчас мы с вами обо всем договоримся. — Он обернулся к краснофлотцам: — Забирайте носилки — и на лодку. Вы мне больше не нужны.
— Есть, — прохрипел Соловцов. Он обдернул шинель, поправил ремень и шагнул к каталке. За ним, стараясь не стучать ногами, подошел Граница. Несколько секунд они неотрывно смотрели на лицо минера, по которому, словно зыбь по воде, пробегала еле заметная судорога; губы не шевелились, и только в уголке рта накипал маленький пузырек, Гриша осторожно стирал его марлей, но на его месте сейчас же возникал другой. Стало так тихо, что все услышали тончайший звук — он исходил не из губ, где-то в глубине груди что-то звенело и клокотало, и Митя живо представил себе виденный им в кино кадр: тонкая, как игла, струйка воды пробивает себе путь в бетонной толще плотины.
Соловцов шумно вздохнул, надел шапку, подхватил носилки и, ни на кого не глядя, вышел из перевязочной. За ним, часто шмурыгая носом, поплелся Граница.
Глава пятнадцатая
Прежде чем Божко успел опомниться, Туровцев открыл дверь в операционную и повернул выключатель. Верхний плафон тускло осветил немытые кафельные стены и пыльные углы, где стояла всякая дрянь: ведра и оплетенные бутыли, сломанные бамбуковые удилища и болотные сапоги. Операционный стол был накрыт черной материей, разрисованной таинственными геометрическими фигурами. Туровцев не сразу сообразил, что это такое, затем вспомнил: рыжий санитар был по совместительству корабельным портным. Видимо, в чаянии близкой Победы франтоватый лекарь шил себе новую тужурку.
Туровцев усмехнулся. Мягко отстранив шедшего за ним по пятам Божко, он вернулся в перевязочную и рванул к себе трубку корабельного телефона:
— Комдива!
— Комдива нет на корабле, — ответил коммутатор. — Дать военкома?
Короткий гудок.
— Ивлев слушает.
— Здравия желаю, товарищ батальонный комиссар, — сказал Митя. — Беспокоит Туровцев с двести второй. Прошу разрешения зайти по делу исключительной срочности.
— А, лейтенант… Заходи.
Божко хотел задержать Митю, но Митя прошел сквозь него, как сквозь облако. Выскочив на палубу, он бегом пробежал до центральной надстройки и в два прыжка очутился на втором этаже, среди красного дерева и надраенной латуни.
Дверь в каюту военкома была открыта настежь. Ивлев сидел за столом и читал газету. Увидев Митю, он ласково кивнул ему и показал на свободное кресло. Дочитав абзац до конца, он отчеркнул его толстым цветным карандашом, старательно обвел кружочком какую-то цифру и поднял глаза.
— Ну? Что там у вас стряслось?
Митя стал докладывать, причем с первых же слов понял, что говорит на редкость бестолково. Ивлев слушал внимательно и хмурился.
— Так что ты от меня хочешь, лейтенант?
Митя опешил. Комиссар усмехнулся.
— Понимаю: по-твоему, в первую очередь надо четвертовать лекаря. Но это дело не такое уж срочное, он от нас никуда не уйдет. А нужно тебе вот что: раздобыть хорошего хирурга. Так?
Митя кивнул.
— Хорошего хирурга, — повторил Ивлев, невидимым карандашом подчеркнув слово «хорошего». — И трех матросов со швабрами.
Он потянулся к телефону, но в этот момент появился Божко, весь — оскорбленное достоинство. Комиссар не дал ему раскрыть рта.
— Жалобы после, — сказал он, пристукнув карандашом по столу. — Объявляется аврал. Тридцать минут на то, чтоб привести операционную в боевую готовность. Кто у нас главный хирург на бригаде? Штерн?
— Так точно, военврач первого ранга Штерн, — пролепетал Божко.
— А флагманский хирург флота?
— Бригврач профессор Холщевников.
— Можете идти, — сказал военком. — Советую не терять времени. В воздухе пахнет трибуналом.
Божко выскочил из каюты в смятении.
— А теперь, — сказал комиссар, — запасемся терпением.
Он сел поудобнее, снял телефонную трубку и вызвал «Парус». «Парус» оказался занят. Ивлева это не расстроило, он тут же договорился, чтоб ему сообщили, когда «Парус» освободится. Через минуту раздался звонок, замигала красная лампочка: «Парус» был свободен. На этот раз оказался занят «Корвет». Не без труда удалось объединить «Парус» с «Корветом» и вызвать «шестой». «Шестой» долго не отвечал, а затем, пискнув что-то неразборчивое, дал отбой. Ивлев скорее догадался, чем расслышал, что надо вызывать не шестой, а «шесть — два звонка». Он кротко выжидал, когда вновь ответит «Корвет», но в это время «Парус» потерял терпение и разъединил. Заметив, что Туровцев приплясывает от нетерпения, комиссар улыбнулся.
— Сразу видно, что ты не работал в сельском районе. Спокойствие, лейтенант. Главное — не выходить из себя.
В конце концов он дозвонился всюду, куда хотел. На коммутаторах поняли, что этот ровный глуховатый голос, хотя и не богат начальственными раскатами, принадлежит человеку, который делает важное дело и намерен довести его до конца. Ивлеву стали помогать. Через десять минут он уже знал, что начальник центрального госпиталя Заварицкий выехал в Кронштадт, а Штерн ночевал на береговой базе подплава и час назад ушел, не оставив адреса. Холщевникова тоже не оказалось на месте, но зато удалось выяснить, что бригврач предполагал зайти к себе на квартиру, где, к счастью, не выключен городской телефон. Комиссар записал на бумажку драгоценный номер, подчеркнул его жирной красной чертой и заключил в двойной синий кружок.
— А-ноль, — сказал он раздумчиво. — Где-то поблизости. Пойдем звонить по городскому.
По городскому звонили от оперативного дежурного. Квартира профессора Холщевникова ответила могучим басом. Митя, стоявший рядом с комиссаром, слышал каждое слово.
— Бригврач Холщевников у телефона.
— Здравствуйте, Федор Федорович, — сказал военком. — Батальонный комиссар Ивлев.
— Дивизионный?
— Нет, всего только батальонный. Ивлев, Ивлев… Вы меня не помните?
— Ивлев? Ивлев из морской пехоты? — загремело в трубке. — Ивлев — сложный перелом? Ивлев — тридцать три осколка? Помню. Что вы делаете в Ленинграде, Ивлев?
— Не понимаю вопроса, товарищ бригврач.
— А чего ж тут не понимать? Я самолично подписал ваши документы — то ли на эвакуацию, то ли на демобилизацию… А вы разгуливаете по Ленинграду, да еще повышаетесь в чинах. Это мне обидно. Послушайте, Ивлев, когда мы вас выписали, у вас был послеоперационный свищ?
— Так точно.
— Вот видите — я все помню. Ну и что же он — закрылся?
— Так точно.
— Чудеса, если только не врете. Ну хорошо-с. Я вас слушаю.
Не в пример Мите, комиссар очень коротко и толково изложил свою просьбу. Холщевников не перебивал и только недовольно крякал, от чего дребезжала мембрана.
— М-да! — сказал он наконец. — Черт дернул меня взять трубку. Все как нельзя более некстати… Вы вольны считать меня бессердечным чинушей, но должен сообщить вам, что сегодня у меня выходной день. Первый выходной с начала Великой Отечественной войны. Согласован аж до самого Военного Совета. У меня сейчас находится мой почтенный друг Юлий Абрамыч Штерн и небезызвестная вам Прасковья Павловна, мы с превеликими трудами растопили печку и намерены предаться доступным в нашем возрасте порокам — сиречь пьянству и азартным играм. Разопьем бутылочку шнапса и засядем в преферанс. Я понимаю, вам, как политработнику, эта картина омерзительна, но мы — живорезы, люди, как известно, отпетые.
Митя обмер. Это был отказ.
— Значит, на вас не рассчитывать? — спросил Ивлев очень спокойно. — Так я вас понял?
— Вы меня поняли совершенно правильно. — Холщевников заговорил вызывающе, — по-видимому, он начинал сердиться. — Мы не в пустыне и не в открытом море, в каждой части есть свои штатные врачи… Вы, конечно, сейчас начнете про воинскую присягу и прочее. Это все будет напрасно. Мне шестьдесят три года, и если я не буду отдыхать хотя бы раз в шесть месяцев, меня хватит кондратий посреди операционной, что даже и с государственной точки зрения невыгодно…
— Порядок, — сказал Ивлев, прикрыв трубку ладонью. — Начал грубить и жаловаться — значит, скоро сдастся.
— Насчет воинской присяги — и в мыслях не было, Федор Федорович, — сказал он в трубку. — Вы большой человек, мне ли вам указывать. Но уж коли на то пошло — позволю себе напомнить вам другую…
— Какую? — настороженно спросил бригврач.
— Факультетскую. Присягу медицинскому факультету. Припоминаете?
Наступило грозное молчание. В трубке что-то потрескивало, затем раздался щелчок, похоже было, что бригврач положил трубку на рычаг. Но Ивлев упорно ждал. Через минуту резкий тенор (вероятно, Штерн) спросил:
— Транспорта у вас, конечно, нет? Хорошо, давайте адрес. Адреса тоже нет? Прелестно. Так что же, назначим рандеву? Нам нужно пять минут, чтоб залить печку и собраться…
Оставив комиссара уславливаться насчет рандеву, Митя понесся в лазарет.
Каюров по-прежнему был без сознания. Его переложили на кушетку и разули. Доктор Гриша сидел рядом на низенькой скамеечке и держал его за руку. Судя по лицу Гриши, пульс у раненого был неважный.
На вошедшего Туровцева Гриша посмотрел со страхом и надеждой.
— Не падай духом, Григорий, — сказал Митя. — Сейчас здесь будут Холщевников и Штерн.
Самому Мите эти имена мало что говорили. Но для военфельдшера это были боги, небожители. Он чуть было не брякнул «врешь», но удержался, вспомнив Горбунова: командир не терпел таких бессмысленных восклицаний.
— Операционную вымыли? — деловито осведомился Митя.
— Моют. Грязищи, как на угольной барже.
— Что тебе еще нужно, доктор?
— Кислород.
— Много?
— Баллон.
— Ясно. Еще что?
— Много горячей воды.
Мптя задумался.
— Горячая вода должна быть в машинном отделении. Выясню. Дальше?
— Полный накал.
— Труднее. А этот тебе не годится?
— Смотря для чего. Чтоб зарезать человека, так даже слишком светло.
— Ладно, не злись. Сиди здесь камнем. Жди. Я все сделаю.
Окрыленный удачным началом, Митя побежал в машинное отделение. Спустившись по узкой и крутой железной лесенке в корабельную преисподнюю, теплую, влажную, пахнущую горячим маслом, он сразу попал в окружение. Каким-то непонятным образом все корабельные «духи» уже знали, что на «Онеге» будут оперировать минера с «двести второй». Туровцева обступили люди в промасленных робах, с лоснящимися от жирной копоти лицами. Ему улыбались, как старому знакомому. Подошел, вытирая руки о паклю, инженер-механик плавбазы Бегун.
— Чем могу служить? — спросил он не очень приветливо.
— Нужна горячая вода.
— Башилов, дай пар в душевую машинного отделения…
— Не годится, — сказал Митя.
— Надо подать в лазарет?
— Обязательно.
— Ведрами натаскаем.
— Это уж лучше.
— Товарищ старший инженер-лейтенант, разрешите, — сказал тонким голосом самый юный и чумазый из «духов».
— Ну, ну, Мамкин?
— А что, ежели воду согреть здесь, а подать в нос по магистрали? Под давлением.
— Молодец, салага, — сказал Бегун. — Позовите-ка сюда старшину трюмных.
— Левчука к командиру БЧ-5!
Побежали за старшиной. Старшина явился встревоженный. Это был толстяк — явление по блокадным временам редкое.
— Мамкин, повтори, — сказал Бегун.
Мамкин повторил. Старшина выслушал его молча и не выразил ни восторга, ни порицания.
— Тьфу ты, идол! — не выдержал кто-то. — Ну что глазами хлопаешь?
— Соображаю, — сказал старшина обиженно.
— Давай побыстрей проворачивай.
— Быстрей не получается…
— Что, смазка загустела?
Старшина отмахнулся. Соображал он примерно минуту, выяснилось, что минута — это много времени. Наконец спросил:
— Когда надо?
— Через двадцать минут.
Старшина подумал еще.
— Сделаем.
У Мити отлегло от сердца.
— Что тебе еще надо, лейтенант? — спросил Бегун. — Говори сразу.
— Нормальный вольтаж.
— Большой генератор запускать не буду. Ладно, не расстраивайся, — сказал он мягче, увидев, что Туровцев пошел пятнами. — Пойдем потолкуем с электриками.
В генераторной было тихо, полутемно и прохладно, как в церкви. Цветные контрольные лампочки бросали лампадные блики. Укрытый брезентом большой генератор походил на огромное толстокожее животное, погруженное в глубокую спячку. Зато находившийся тут же маленький движок выбивался из сил, он шелестел и шаркал латаным ремнем, то сердито искрил, то принимался петь — ему было явно не под силу напитать энергией огромную «Онегу».
Стоявший у распределительного щита дежурный электрик обернулся. Худое веснушчатое лицо краснофлотца показалось Мите чем-то знакомым.
— Вот что, Деменков, — сказал Бегун. — Нужно дать в лазарет нормальный вольтаж.
Деменков кивнул: понимаю.
— Надолго вам? — спросил он Туровцева.
Митя почесал в затылке. Об этом он не думал.
— Ну, не меньше чем на час, — ответил он не слишком уверенно.
— Часа три, самое малое, — сказал Бегун.
Деменков посмотрел на щит, потом на Бегуна.
— Много отключений будет, товарищ командир. Добро?
— Добро! — сказал Бегун. — Маневрируй.
Митя уже собирался уходить. Вдруг электрик спросил:
— Не узнаете меня, товарищ лейтенант?
— Н-нет, — сказал Митя рассеянно.
— Деменков, с лодки Стремянного.
Митя ахнул. Деменков с лодки Стремянного! С этим Деменковым у Мити было связаны не слишком приятные воспоминания. Как-то в Рижском заливе лодку потрепал весенний шторм, и с непривычки Митя сильно укачался. Деменков ходил за ним, как нянька, и Мите казалось, что он никогда не забудет склонявшееся над койкой доброе веснушчатое лицо. И вот забыл, хотя не прошло и года. Впрочем, это было до войны. А все, что было до войны, кажется теперь происходившим в другом веке.
— Вы здорово похудели с тех пор, Деменков, — виновато сказал Митя, протягивая руку электрику.
— А вы вроде мало изменились. Я вас сразу признал.
«Странное дело, — думал Митя, взбираясь по железной лесенке, а затем шагая по узенькой галерее, опоясывавшей машинное отделение. — Забыл Деменкова. А Митрохина помню. Что за дурацкое устройство мозгов?»
…«Вообще человеческий мозг — очень несовершенный механизм. Ну вот и заврались, сэр… Вы что, знаете более совершенный? Все ваши навигационные приборы, все самые умные машины, вроде тех, что управляют артиллерийской наводкой на больших кораблях, во сто крат примитивнее самой заурядной человеческой башки. Дело совсем не в этом. Самый точный прибор будет врать, если им не умеют пользоваться. То же самое относится и к мозгу, недаром говорят: умная голова, да дураку досталась. Я, положим, не дурак, но, если говорить откровенно, совсем не умею мыслить. Примеры? Пожалуйста. Еще недавно я был убежден, что „Онега“ — отвратительная посудина и все люди на „Онеге“, за исключением Божко, неприятные и малоинтересные люди. Сейчас мне уже кажется, что „Онега“ — лучший из надводных кораблей, на котором (если исключить Божко) служат сплошь прекрасные люди. Спрашивается — где истина?»
Проблема кислорода была решена походя. Командир базы был с Туровцевым предупредителен и при нем отдал распоряжение доставить баллон.
В коридоре правого борта Митю настиг Саша Веретенников и силой втащил к себе в каюту.
— Хирурга достал? — осведомился он тоном заговорщика. — Кого, Холщевникова? Молодец. Флакон не лекарь, а задница. Я бы его к себе на милю не подпустил.
— Флакон? — переспросил Митя. Его мысль не поспевала за темпом, в котором жил Саша. — Какой флакон?
— Божко. Туго соображаешь, старпом. Позднее зажигание. Ты приглядись к нему: типичный флакон из-под духов. Башка как стеклянная пробка. Духами пахнет, а внутри пустой. — Он захохотал, но сразу оборвал смех и нахмурился. — Как Васькины дела? Выживет?
— Не знаю.
— Выживет, — заявил Саша безапелляционно. — Вот попомни мое слово.
— Откуда ты знаешь? — удивился Митя.
— Знаю, не спорь. А вот у тебя, мил друг, вид такой, как будто ты сейчас брякнешься в обморок. А ну сядь! — Он подставил раскладной табурет и заставил Митю сесть. — Теперь скажи: у вас на лодке много повреждений?
— Не знаю.
— Что ты за старпом такой — ничего не знаешь? Ваську жалко. И за Виктора я тоже переживаю. Виктор мировой мужик, умница. Теперь хлебнет горя.
Митя насторожился.
— Это за что же?
— А вот — зачем от базы отошел.
— Правильно сделал.
— И я считаю — правильно, а получилось нехорошо.
— Случайность…
— Вот именно. Частный случай закономерности, выражаясь языком философии. А по-нашему — «чепе».
— Ни черта, — сказал Туровцев, начиная тревожиться. — С комдивом же согласовано…
— Ты чудила, ей-богу. Ясно, под суд его никто не отдаст. Но помнить — будут. А что согласовано — это не спасает. Еще хуже.
— Почему?
— Потому что комдив теперь вдвойне озлится:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61