А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

» Чернышевского.
Однажды, несколько лет назад, в исторический промежуток времени, когда денежная единица под названием «копейка» временно прекратила свое существование, а майор Вилочкин был юным и энергичным лейтенантом Вилочкиным, молодой опер с Петровки достал из кармана потертый кошелек, открыл его и, заглянув в него с робкой надеждой, обнаружил там сиротливо забившийся в угол металлический рубль. Опер достал рубль из кошелька, повертел его в пальцах, зачем-то понюхал, а затем, размахнувшись, в сердцах швырнул монету в окно убойного отдела УВД.
Именно после этого Вавила Варфоломеевич Вилочкин и задал свой исторический вопрос.
— Чем мы хуже бандитов? — поинтересовался молодой опер.
— Ничем, — ответил Вилочкину заглянувший в гости к ментам тогда еще лейтенант ГАИ Паша Зюзин. — Мы лучше бандитов. Гораздо лучше.
— А почему нам тогда не дают денег на бензин для отделовского «газика»? — Опер с редким сирийским именем грустно посмотрел в недра пустого кошелька.
— Ну, ты даешь! — усмехнулся Николай Чупрун. — Ты еще спроси, почему у нас такая зарплата, и почему нам эту зарплату по несколько месяцев не выплачивают.
— Толковые сыщики расползаются, как тараканы, по частным предприятиям и службам безопасности, — задумчиво продолжал Вавила Вилочкин. — Менты, способные без единой орфографической ошибки написать в протоколе задержания фразу «…и долго бился головой о сапоги участкового», подаются в писатели и врут на всю страну о том, как наши бравые органы на корню изничтожают преступность. А как, ее, на хрен, изничтожать, если нет денег на бензин?
Лейтенант Зюзин довольно хмыкнул.
— Вот у нас таких проблем не возникает.
— Еще бы! — завистливо прокомментировал Иван Евсеевич Обрыдлов. — Недаром вас называют «ГАИ с большой дороги».
— Единственный выход — это устранить социальную несправедливость, — изрек Вавила Варфоломеевич.
— Как, интересно? — безнадежно пожал плечами Обрыдлов.
— Надо подумать, — многозначительно произнес лейтенант Вилочкин.
Вавила Вилочкин был далеко не первым работником органов, которого посетила здравая мысль об устранении социальной несправедливости. От прочих ментов, занимающихся мелким вымогательством и поборами с торговцев и предпринимателей, лейтенант отличался обилием плодотворных идей, широтой размаха и, главное, искренним радением о благе общего дела.
Районные отделы УВД с головой окунулись в коммерческую деятельность намного раньше несколько отсталой в этом смысле Петровки, 38, приобретая контроль над продовольственными рынками и успешно деля рынки сбыта с бандитами. В результате этого раздела из государственных палаток на рынках и около метро остались лишь киоски, торгующие билетами «Спортлото». Остальные палатки, примерно пятьдесят на пятьдесят, торговали либо под ментами, либо под бандитами, а то и под теми, и под другими, как Рузаевский магазинчик № 666.
Конфискуя у торговцев недокументированный или несертифицированный товар, менты тут же толкали его через своих торговцев и свои палатки, а то и не гнушались сами торгануть с машины конфискованным мясом, яйцами или шампиньонами.
Более «честная» Петровка, 38, продержалась дольше всех. Поглощенные ловлей преступников менты из ГУВД долго и упрямо не занимались коммерцией. И если бы не инициатива лейтенанта Вилочкина, кто знает, что сталось бы с Главным Управлением. Разбежались бы с голодухи все сотрудники — и кто бы тогда стал преступников ловить?
Деньги, заработанные под чутким руководством лейтенанта, в основном шли на общественные нужды и способствовали успешной работе Управления. Посредственный опер неожиданно оказался блестящим коммерсантом. Словно по мановению волшебной палочки, появились и деньги на бензин, и на прием проверяющих товарищей из МВД и прокуратуры, и на помощь семьям погибших при исполнении служебных обязанностей милиционеров и так далее, и тому подобное.
Вокруг здания Петровки, 38, а потом и по окрестным с Петровкой улицам начали пачками открываться принадлежащие милицейскому начальству торговые палатки, киоски и рестораны. Оформлено все было со знанием дела — так что не подкопаешься, и никакую коммерческую деятельность в вину работникам органов не поставишь. Дружественные ментам и щедро откусывающие от коммерческого ментовского пирога налоговая служба и ОБХСС молчали в тряпочку, внося, таким образом, свой ощутимый вклад в борьбу с преступностью.
Благосостояние сотрудников милиции росло на глазах. Свидетельством тому мог служить типичный казус, когда к соседнему с Петровкой, 38, зданию, в котором располагался ОМСН — отдел милиции специального назначения, подрулил на собственном «линкольне» сотрудник — молодой лейтенант милиции.
Завидев из окна служебного кабинета тормозящее у входа чудо заморского автомобилестроения, начальник, как ошпаренный, выскочил за дверь и помчался вниз.
— Спятил, кретин! — орал он на присмиревшего лейтенанта. — На хрена ж ты, урод, выставляешься? Ты на какой, мать твою, тачке на работу ездишь? А если комиссия какая появится? Под статью меня хочешь подвести?
— Все понял, — отрапортовал лейтенант, и с тех пор приезжал на работу исключительно на новенькой отечественной «девятке».
Впрочем, счастливыми обладателями «линкольнов», «кадиллаков» и «БМВ» были далеко не все менты. Подавляющее большинство работников нижнего звена довольствовалось более или менее разумной прибавкой к зарплате, позволяющей без особого напряга прокормить себя и семью. Встречались, правда, и отдельные индивиды-идеалисты вроде Нержавеющей Мани, не желающие хлебать из общей кормушки, но таких опасались и не любили, и с каждым годом их становилось все меньше и меньше, так что впору было заводить для них, как для исчезающих видов животных, собственную Красную книгу.
С легкой руки гениального Вилочкина менты начали приторговывать золотом и прочими драгметаллами.
В самых людных точках столицы — около вокзалов, рынков и станций метро появились дорогие иномарки, в окнах которых красовались картонки со сделанной от руки надписью: «Куплю золото, драгметаллы и т. д.». Иногда к списку добавлялись медали, радиоаппаратура, а то и иконы.
Служебные иномарки ментам обеспечивало начальство, которое впоследствии и реализовало по своим каналам добытое золотишко, медали, а то и антиквариат.
В автомобилях сидели заросшие щетиной мужички с золотыми цепями на шеях и здоровенными перстнями на пальцах. При виде их у российского обывателя не зарождалось даже тени подозрения, что под спекулянтов канают переодетые опера. Мысль о том, что даже отмороженные братки не могут быть настолько сумасшедшими, чтобы ставить машину с подобной надписью в непосредственной близости от обязательно наличествующего в подобных «горячих» точках СПМ — служебного пункта милиции — небольшой будочки или комнаты, в которой тусуются патрульные менты и опера, — наивным россиянам в большинстве случаев почему-то в голову не приходила.
Сидящий в иномарке опер исправно скупал драгметаллы у населения, до тех пор, пока ему не попадались вещи или украшения, проходящие по какому-либо делу. Тут уж опер или сам задерживал преступника, или ему на помощь приходили крутящиеся поблизости коллеги-менты. Граждан, регулярно толкающих золото, опера брали на заметку и тоже рано или поздно задерживали, отводили в СПМ и там «опускали почки», выясняя, откуда исходит неисчерпаемый источник драгметаллов. Иногда операм даже предлагали купить оружие. В подобных случаях, помимо «опускания почек» в ход шли нежно любимые ментами пытки «Марьванна» и «Парашют».
Итак, благодаря блестящей идее майора Вилочкина, и менты были сыты, и преступники ловились, то есть все происходило именно так, как и должно быть в любой нормальной цивилизованной стране.

— За Вилочкина! — сказал Николай Чупрун, и залпом выпил водку.
Полковник Обрыдлов, тоже опустошив свой стакан, крякнул и заел выпивку кусочком колбаски.
— Черт бы побрал это убийство Красномырдикова, — вздохнул Колюня.
— Черт бы побрал эту Червячук, — покачал головой Иван Евсеевич.
— А может, все-таки снять сучку с расследования? — без особой надежды предложил Чупрун. — Я ее и раньше с трудом переносил, а теперь, когда узнал, до чего она довела беднягу Вилочкина, прямо придушить заразу хочется. Как же мне с ней работать?
— Стиснув зубы, — вздохнул полковник. — От Мани просто так не избавишься. Стерва, конечно, та еще, но работать умеет, этого у нее не отнимешь. Аналитик, мать ее так. Маня — как застарелая язва — и вырезать нельзя, и житья не дает. Лучше ее не бередить, а то так тебя скрутит — не разогнешься. Делай что хочешь, но найди с Червячук общий язык. Убийство Красномырдикова необходимо раскрыть, и как можно быстрее.

Как и Психоз, Глеб Бычков по кличке Бык, тоже был сыном милиционера. В этом просматривалась определенная ирония судьбы. Менты и преступники чередовались в поколениях, как циклы оледенения и глобального потепления Земли. Наиболее четко эта любопытная тенденция прослеживалась именно в Синяевском районе.
Один синяевский наркоман-интеллектуал по прозвищу Нюхарик, проучившийся аж два семестра на философском факультете МГУ даже написал серьезное научное исследование под названием «Круговорот ментов в природе». Нюхарик рассчитывал предоставить это исследование в качестве курсовой работы, но не успел. Его выперли с факультета за употребление наркотиков. К счастью для Нюхарика, пришить ему еще и распространение так и не удалось.
Ментов и преступников Нюхарик рассматривал, как два агрегатных состояния одного и того же вещества, сравнивая ментов со льдом, а преступников — с паром. К категории воды, относились граждане, с легаво-стукачески-криминальными задатками. В зависимости от состояния социума и окружающей среды «водяные» граждане плавно переходили в одно из соответствующих агрегатных состояний.
Физическому явлению, описанному в учебниках физики под названием «возгонка», то есть прямому переходу из агрегатного состояния льда в агрегатное состояние пара соответствовала повальная криминализация ментов, то есть непосредственный переход сотрудников правоохранительных органов на противоположную сторону баррикад.
Нюхарик даже создал шкалу переходных состояний от ментов к бандитам и обратно, дав определение таким категориям, как «ментобандит» (сокращенно: ментоб) и бандитомент (сокращенно: бандом), а также ПКМ (примкнувший к ментам) и ПКБ (примкнувший к бандитам). Ближе всего к нулю с двух сторон от него располагались категории СМ (сочувствующий ментам) и СБ (сочувствующий бандитам).
Согласно созданной Нюхариком теории, криминальные проблемы Синяевского района уходили своими корнями в далекие и малоприятные сталинские времена. Возвращающиеся из лагерей уголовные и политические заключенные для начала отправлялись на поселение за сто первый километр от столицы. Лишь прожив там положенное число лет, они могли переместиться поближе к сердцу нашей Родины. В связи с невозможностью получить московскую прописку, бывшие зэки унылым ручейком тянулись в расположенный в двух километрах от Кольцевой дороги уютный и зеленый городок Синяево.
Перенесшие ужас лагерей люди не хотели, чтобы их дети когда-либо прошли через подобный ад. Они усвоили и выстрадали одну простую истину: если люди в погонах сажают людей без погон, уж лучше носить погоны и сажать, чем жить без погон и быть посаженными. Так думали не все, но многие. Думающие так породили поколение ментов.

Ох, не жили вы в Совдеповской империи,
Среди ночи вам со страху не икается,
А ведь предки — так они еще от Берии
Как мента увидят, бля, аж заикаются… —
пели про своих детей дети заключенных сталинского ГУЛАГа.
Более стойкие зэки, наоборот, вынесли из зоны устойчивую ненависть к погонам. Они не хотели батрачить на подлую и постыдную власть. Они выкалывали на плечах фразы: «Бей коммунистов, режь активистов», «Нас татары гнули — хрен согнули, а коммунисты так согнули — хрен разогнешь», «КПСС — злейший враг народа». Они украшали спины и ягодицы портретами Генсеков КПСС. Под портретом Ленина было вытаировано «ВОР» (вождь Октябрьской революции). Под Сталиным писали «Вождь большой зоны», Брежнев определялся, как «Пахан Политбюро ЦК КПСС», а многострадальный Горбачев стал «Сиротинушкой Совка».
Согласно инструкциям ГПУ, НКВД и МВД, татуировки антисоветского характера подлежали уничтожению. О пластической хирургии в советских лагерях не могло быть и речи. Зубной врач бормашиной сдирал с заключенного кожу вместе с нательной компрой, татуировки выжигали раскаленным железом, но железо и бормашины не могли уничтожить черную, как втираемая в наколки сажа, ненависть к советскому строю, к погонам, к власти, к трусливым и подлым доносчикам и покорным, как стадо баранов, обывателям. От этих людей пошло поколение бандитов.
Блатная жизнь и лагерные будни в общественном сознании были пронизаны романтизмом и сентиментальностью. Ни в одной стране мира профессиональные уголовники не были столь привлекательны для общества, как в СССР. Ни в одной стране мира люди не пускали слезу под блатные песни, не раскупали, как горячие пирожки, кассеты лагерного песенного фольклора, да и вообще такой жанр в других странах в принципе отсутствовал.
Романтизируя блатную жизнь, народ выражал внутренний протест против коммунистической диктатуры, и само понятие «уголовник» стало весьма расплывчатым после того, как рабочая, военная и интеллектуальная элита страны была брошена за колючую проволоку, превратившись в изменников родины, предателей и уголовников. Честные люди сидели за колючей проволокой и вкалывали на лесоповале, в то время как палачи и доносчики оставались на свободе.
Синяевская мафия подняла голову при Хрущеве и расцвела пышным маковым цветом в застойно-болотный Брежневский период. В силу специфики советского государства, в те времена мафия ездила на скромных голубых «волгах», а не на «мерседесах» и «кадиллаках», а «ликвидации» канали под несчастный случай и проходили тихо, «без пыли и без шума».
Преступления совершались по большей части в сфере экономики, и суммы, которыми ворочали советские «теневики», не уступали доходам послеперестроечных братков в кожаных куртках и новых русских в малиновых пиджаках.
Синяевские менты несмотря на то, что носили погоны, в глубине души не забывали, почему именно они их носят. Они ишачили на лживое прогнившее государство, произнося красивые слова о долге, чести и достоинстве, о выпавшем им счастье жить в самой прекрасной и справедливой стране, а потом напивались и блевали от отвращения к самим себе и ко лжи, которой была пропитана их жизнь. Они брали взятки от мафии и закрывали глаза на экономические и уголовные преступления, на коррупцию насквозь прогнившего чиновничьего аппарата.
Дети синяевских ментов росли, не зная об ужасах, через которые пришлось пройти поколению их дедов, а если и слышали об этом, Сталинские лагеря были для них столь же далеки, нереальны и чужеродны, как кровавые представления, разыгрывавшиеся две тысячи лет назад на аренах Древнего Рима. В новом поколении не было инстинктивного животного страха перед погонами, у них не сжимался спазматическим ужасом желудок от ночного стука в дверь. Они не хотели служить, прячась за тканью мундира, они хотели владеть миром.
В одиннадцать лет сын синяевского мента Глеб Бычков начал заниматься боксом.
В тринадцать лет у него был нокаутирующий удар, которым он мог свалить с ног взрослого спортсмена.
В пятнадцать лет Глеб стал полноправным членом синяевской мафии. Он выбивал деньги из должников и выполнял другие поручения боссов в первую очередь связанные с применением физического насилия.
В девятнадцать лет его арестовали.
Дважды ему удавалось бежать. Второй раз Глеб сбежал прямо из зала суда. Пока менты стояли на ушах, матеря друг друга и гадая, где его искать, Бык спокойно сходил в ближайший магазин, купил пива и сигарет, а потом вернулся обратно в суд. Он не хотел прятаться всю свою жизнь. Глеб решил отсидеть, но сделать это на своих условиях.
Прокурор запросил семь лет строгого режима, но папа-мент по своим МУРовским каналам дал взятку судье, и Глеб отделался тремя с половиной годами.
На зоне Бычкова пытались опустить, но он дрался насмерть, из последних сил. Блатные били его каждый день, и каждый день он что-нибудь кому-нибудь ломал, пока, наконец от него не отстали.
Глеб так ослабел от побоев, что не мог поднять бензопилу на лесоповале.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34