А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Они ж так понимают, что меня эти проблемы не касаются, раз от меня только и требуется, что одним бандюгам на других указать. А я никак в толк взять не могу, почему они меня потчуют, почему за глотку не возьмут да не тряхнут. Может, лишнего шума не хотят? Все равно, скажу я вам, слишком жирно для меня получается. Что я за важная персона такая, которую нужно заморскими деликатесами упихивать? Или - другое сравнение мне в голову пришло - может, я нечто вроде гуся или борова, которых к зиме надо самым лучшим откармливать, чтобы, когда зарежут, мясо получше было? Вот сейчас вытрясут они из меня, что им надо - и прощай вся любовь, под нож меня, ровно того борова или гуся.
А, ладно, думаю, двум смертям не бывать, одной не миновать, так уж гульнем напоследок!
- Константин! - крикнул я. - Сбегай к Лехе за гармонью, только его самого сюда не води, даже если очень настаивать станет!..
С пьяным Лехой сладу нет, он нам все веселье поломает, факт, если вопрется. Или скулить зачнет, или одеяло на себя тянуть, а то и в драку полезет. Но, ничего не попишешь, гармонь только у него и осталась, моя-то гикнулась.
А гармонист я хороший. Вот только редко играть доводится.
Константин встал, чтобы идти. Чужак дернулся было, чтобы его остановить, но двое городских его взглядом успокоили: мол, пусть сходит парень, все нормально.
Выходит, "арест" только Горбылкиных касается. Интересно, что они натворили? А Виталик, который возле меня сидит, уже минут десять мне что-то трендит, о своем толкует, в правое мое ухо, пока мое левое к Владимиру повернуто.
- А если что, то я тебе всегда... - тянет он. - Все ведь тут свои, а мне позарез надо...
Я смутно уразумел, что это он в долг просит. Надеется свой кусок от тысячи рублей отщипнуть. И, разумеется, чем больше, тем лучше.
- Да иди ты, Виталик... - говорю я.
Он сразу начал бледнеть и заводиться. Ну, оно и понятно: псих, придурок.
- Я ж тебе от всей души, а ты... Ты понимаешь, с кем связался? Без меня не выпутаешься, за то и прошу. Я ведь сумел их перехитрить, вот, смотри... - и, отклонившись чуть, показывает мне финку, в сапог спрятанную. - Всех распишу, если дядя сигнал подаст... - и вдруг в его глазах злоба полыхнула, и он процедил. - А тебя, суку, в первую очередь, если не поделишься!..
А с него станется на рожон полезть. Хотя куда и кого ему "расписывать", когда он уже поплыл? Так он не соображает, нас ведь всех под монастырь подведет, если кого из "гостей" - в первую очередь, одного из городских бандюг - пырнет ножом. На один удар времени у него хватит... Но потом!..
Я быстренько вокруг стола взглянул, не заметил ли кто его выкрутасов. Но нет, слава-те Господи. Чужак и Смальцев о чем-то своем промеж собой говорят, закрасневшаяся Зинка со старшим Горбылкиным речи ведет, а Владимир и Николай как раз в это время перешептывались парой слов.
Вот уж воистину, думаю, по Высоцкому, по Владим Семенычу: "И затеялся смутный чудной разговор, Кто-то водку хлестал, кто-то песни орал, А припадочный малый, придурок и вор, Острый нож из-под скатерти мне показал..." Правильно цитирую? По-моему, правильно, если где-то в слове и ошибся, то это неважно.
А тут Николай наклоняется ко мне через стол и тихо спрашивает, эстафету у Владимира перенимая:
- Так что там все-таки случилось, с девкой-то?
И при этом полный стакан водки мне льет.
Я стакан осушил, губы вытер, постарался припомнить, что мне за вопрос задали. Напрягся, вспомнил - и сам вопрошаю, поскольку уже перестаю соображать, где я, с кем беседую и на каком я свете.
- С которой из девок?
- Выходит, их несколько было? - это уже Владимир спрашивает, и голос его почему-то совсем издалека до меня доносится, будто сквозь комариный звон.
- Ну да... - говорю я. Я у самого одно желание: мордой в тарелку не упасть. - Одна, которую я выкопал... И другая, которая поручила мне ту, другую выкопать, и деньги заплатила...
Сам слышу, что, вроде, что-то не то говорю, но мне бы хоть как языком ворочать..
- И где она? Та, другая? - Николай продолжает допрос.
- Какая? Которую я выкопал? Не знаю.
- Нет, та, которая поручила тебе её выкопать.
- Дома, небось, где же еще.
- И где её дом?
- А будто вы не знаете? - удивился я.
- Тот самый дом? И она - хозяйка? Настоящая хозяйка, не поддельная?
- Да мне откуда знать, поддельная она или нет? - возразил я. Представилась как самая что ни на есть натуральная.
Владимир мигнул Чужаку, вроде как, и тот встал и к выходу пошел, прервав треп со Смальцевым. В дверях столкнулся с Константином, который гармонь мне тащил.
- На, батя, держи, - говорит он, пропустив Чужака на улицу и подходя ко мне. - А от Лехи еле отбоярился. Так и рвался к нам заползти. Я уж внушил ему, что у нас гости, с которыми давно не виделись, и поэтому посторонних не нужно...
- Эх! - говорю я, как сын гармонь мне подал. - Погуляем от души, ведь на том свете не загуляешь!
И тронул гармонь, развел, первые аккорды взял. Ох, запела, родимая!
- Чего исполнять-то? - спрашиваю.
- Со слезой давай! - требует Зинка.
И все остальные поддакивают.
- Что-нибудь душевное, - городские бандюги говорят. - Вроде Михаила Круга. Слыхал такого?
- Да я новых не знаю, - отвечаю я, сам удивляясь, откуда, стоило гармонь в руки взять, чистота в речи появилась и язык заплетаться перестал. И, главное, в мыслях чистота пошла, будто затмение какое отхлынуло. Что ещё пять минут назад было - плохо помнится, а вот этот, нынешний момент со всей ясностью воспринимаю. - Я уж вам такое подберу, из душевного, что в мои времена слезу вышибало.
И запел я про "Клен ты мой опавший, Клен обледенелый...", а потом ещё из Есенина, про "Ты жива еще, моя старушка..."
...И тебе в вечернем сизом мраке,
вывожу я,
Часто видится одно и то ж,
Будто кто-то мне в кабацкой драке
Саданул под сердце финский нож...
- это уж все подпевают, и городские так задумчиво руками в воздухе поводят, сигареты закуривая, что вот, мол, и Сережа Есенин из наших был.
И при этом не забывают мне стаканы подливать. А я хлопнул стакан, другой, да и запел про "И дорогая не узнает...", и при этом, вижу, Виталик Горбылкин, обстановкой воспользовавшись, поднимается и вроде как выйти хочет.
Но эти, они зорко следят, и Николай говорит ему:
- Ты куда? Посиди пока.
- Да мне бы до ветру... - мычит Виталик.
- Ничего, потерпишь... Толик! - это Чужак воротился и машет от двери рукой, что, мол, все в порядке. - Возьми этого за шкирку и своди до ветру.
- Сделаем!.. - говорит Чужак. И, буквально, берет придурка за шкирку, чтобы тот никуда не сбежал, и ведет его.
А Николай при этом поглядел на часы и кивнул Владимиру. Тот в ответ кивнул.
А я "На сопках Манчжурии" начал. Душевная песня, хоть и старая. Но не допел до конца, как крик со двора. Я примолк, мы всполошились, а Константин первым успел выбежать, и, пока мы чухались, что к чему, вводит Чужака. Чужак пополам согнулся, руки к животу прижал, между пальцами кровь течет.
- Сбежал!.. - хрипит он. - Ножом меня вдарил и сбежал...
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Тут уж, сами понимаете, не до веселья и не до песен. Чужак хрипит, концы отдает, Зинка, Константин и Смальцев возле него хлопочут, Николай старшего Горбылкина за плечо трясет:
- Если твоего... так его и так, трамтарарам!.. не поймаем, знаешь, что я с тобой сделаю?
Горбылкин сидит белый как мел, весь хмель растерял: понимает, что с ним сделать могут.
А Владимир, он так спокойненько очередную сигарету закуривает и водки себе наливает. Глядя на него, и я себе плесканул.
- Правильно, папаша, мыслишь, - кивнул он мне. - Чужак либо выживет, либо нет. А теперь говори мне, как эта девка тебя нашла.
- Да вот так и нашла, - говорю, - что я пошел с утра Аристархычу могилу рыть, а она меня и словила.
- И велела эту чурку откопать?
- Да. Велела.
- И как к виду мертвого тела отнеслась?
- Да никак. Совершенно спокойно. Как будто ей это не в новинку.
- Интересно, да... И что она с телом сделала?
- Понятия не имею.
- Не имеешь, значит? То есть, увезла куда-то?
- Угу, - мычу я, глядя в стакан.
- И какой она тебе вообще показалась?
- Ну...
- Говори, не бойся.
И выложил я ему как на духу:
- А такой показалась, что, хоть и красотка она, но если б мне предложили выбирать, кого больше бояться, вас или её, я бы её выбрал!
- Выходит, здорово она тебя напугала? Но разве ты раньше её никогда не видел?
- Никогда... - я помотал головой и ещё себе водочки налил. И, при этом, забрезжили у меня воспоминания о какой-то блестящей идее, которая посетила меня, прежде чем я на бугорке вырубился. Но в чем эта идея заключалась - не могу теперь припомнить, хоть убей. (Это я так фигурально выразился, а ведь сижу в том положении, когда и буквально убить могут, чуть что не так сказани или обузой стань).
- Так она ж сколько лет здесь девочкой отдыхала, с дедом вместе.
- Нет, - я опять головой мотаю. - Это не она. Я ж специально спросил, Катя она или нет, а она мне ответила, что Катя ей ещё около года назад дом продала, а её саму Татьяной зовут.
- Наврала она тебе! - хмыкнул Владимир. - Мы и в налоговой инспекции уточняли, и в земельном комитете, и всюду: не продавался дом. Около года назад Кузьмичев Степан Никанорович умер, и теперь владелица дома его внучка, Кузьмичева Екатерина Максимовна. Причем в права наследства она вступила только через полгода, как по закону положено, в январе где-то, так что продать дом около года назад никак не могла, права ещё не имела им распоряжаться. Улавливаешь?
Я-то улавливаю, насколько хмельная башка позволяет, но от этого у меня в мыслях ещё больше все путается.
- Зачем ты мне все это рассказываешь? - спрашиваю. - И вообще, зачем вы нас кормите и поите как на убой, зачем мертвое тело ищете?
- Много будешь знать - не доживешь до старости! - смеется он. - А про Катерину я тебе рассказываю, потому что... Знаешь, кем её дед был?
- Старик как старик, - я пожал плечами.
- Скажешь, старик как старик! Палачом он был.
- То есть? - мне подумалось, что у меня со слухом начались нелады.
- То оно и есть. Один из лучших СССР исполнителей считался, пока на пенсию не вышел. Вот я тебя и спрашиваю: будешь ты внучке палача помогать?
Я сижу, ошалелый, и понимаю, что ещё выпить надо. А Николай окликивает:
- Володь! Пока ты тут турусы на колесах разводишь, Чужаку совсем плохо становится. Надо его в больницу везти.
Пока мы говорили, Зинка, с помощью Константина и Смальцева, перебинтовала Тольку Чужака, анальгину ему дала, или чего другого обезболивающего, на кровать переложила, и даже льду приложила, из холодильника - словом, что могла сделала. Я это видел краем глаза, потому и не отвлекался, моя помощь только сумятицу лишнюю внесла бы. А Владимиру, тому вообще было словно до лампочки.
- А я бы не стала его сейчас в больницу везти, - возразила Зинка. Его ж аккуратно транспортировать надо, ещё навредим ему, если растрясем. До утра он нормально дотянет, а утром деревенский медпункт откроется, вот пусть медичка и вызывает ему специальную перевозку. В медпункте телефон есть.
- Слышишь? - обращается к Николаю Владимир. - Баба дело говорит. Нам отсюда двигаться нельзя, и нам же лучше будет, если менты понаедут и сами потом засвидетельствовать смогут, что мы здесь всю ночь провели. Ведь это Чужака пырнули, а не он пырнул, поэтому наше дело чистое. Да и задремал Чужак, вроде, так что не тереби его.
- А с этим что делать? - Николай кивнул на Горбылкина.
- С этим? - Владимир на секунду задумался. - А ты не понимаешь? Нам его племянник и тут на руку сыграл. В общем, делай, как знаешь. Я бы его отпустил.
Мне показалось, он тоже закосел чуток, иначе бы не стал говорить так, почти откровенно, в нашем присутствии. Потому как, я понимаю, "отпустить" это значит прибрать не у нас, а в сторонке где-то: таким манером прибрать, чтобы никаких следов не осталось. Вполне ясно высказано, если во все вместе вслушаться - в то, что он сказал.
Что ж, Николай берет Горбылкина под локоток, подталкивает к двери, потом вдруг к нам поворачивается:
- Слушайте, а чего это ваша собака не лает? Сперва чуть цепь не сорвала, как мы появились, а потом столько народу ходило туда и сюда, а она молчит в тряпочку.
- А чего ей лаять? - ответила Зинка. - Пес умный, он не лает на тех, кто из дому выходит. И на гостей, которых мы только что в дом впустили, тоже не лает, если им через двор прогуляться надо. Вот если б вы завтра опять приехали - он по-новой хай поднимет, может и цапнуть.
- Но на Виталика он бы в любом случае шум поднял, - заметил Константин. - Еще когда Виталика во двор вывели, не говорю уж, когда он сбегал. Виталика он так не любит, что в любой момент порвать его готов, входит он там в наш дом или выходит. Никого больше так не ненавидит! А если до тропинки к сортиру его цепь не достает, то вход в калитку перекрывает.
- Так Виталик, небось, не через калитку, а огородами бежал, вот и вся недолга, - вставил я.
- Не худо бы проверить, - покачал головой Константин. - Выйду-ка я вместе с вами - это он сказал Николаю и Антону Горбылкину.
И выходит, значит, а я смотрю, что ночь малость бледнеет уже. Владимир, подмечаю, на часы украдкой глянул: понимай, какой-то свой, особый счет времени у них идет и какому-то строгому своему расписанию им надо соответствовать. И главное, какое-то время зафиксировать, до которого они вот здесь, у нас сидят.
Зная их повадки, я так предположил, что для какого-то алиби им это дело нужно. Пока, то есть, братва по их заданию какую-то разборку проводит, они при свидетелях светятся. Недаром у них упоминание промелькнуло, что если менты понаедут, то ещё лучше - сами свидетелями станут, что они всю ночь здесь проторчали. Если так им это самое алиби важно, то, выходит, нехорошее какое-то дело сегодня ночью свершается. Совсем нехорошее, кровавое. Вот такие мысли крутятся, только в голове шумит, и додумать эти мысли до логического конца нет никакой возможности. Главное, впрочем, вырисовывается: если мы им как свидетели нужны, то, выходит, нашей жизни ничего не угрожает, и можно вздохнуть с облегчением.
И не успеваю я этот вздох облегчения сделать, как возвращаются Николай и Константин, оба белые, и, на то похоже, хмель из них вышибло, каким-то мощным ударом по мозгам.
- Володька! - говорит Николай. - Пойди, погляди. Недаром собака примолкла.
- Да что такое? - говорит Владимир, поднимаясь из-за стола. - И где дядя этого уродца?
- Дядю Смалец стережет... Да не в нем сейчас дело! Подь сюда. Сам увидишь, мать их...
Владимир, ничего больше не говоря, спешно потопал вслед за Николаем. Увидел, по его роже перекошенной, что дело и впрямь какое-то очень серьезное, керосином пахнет.
А Константин подошел к столу, хватанул стопарь, да и маханул разом. Лишь тогда малость порозовел.
- Да что случилось, сынок? - спросила Зинка. Я-то, грешным делом, как облегчение душевное пришло, кемарить начал. Сижу, с гармошкой на коленях, глаза закрываются, голова на гармошку падает.
- А то случилось, - ответил Константин. - Что не зря собака молчала. Мы выходим, а он под сруб забился, лежит, уши прижаты, и только в сторону ихней машины, которую они прямо в проход между нашим и соседским заборами вогнали, жалобно подвывает. Не подвывает даже, а поскуливает. Я и брякни: "У вас что, ребят, покойник в машине? Собаки только на покойников так воют!" "Типун тебе на язык!" - отвечает этот, который Николай. Выходит за калитку, в машину заглядывает, потом багажник открывает, да так и столбенеет. Просто, этот, статуя с отвалившейся челюстью.
- И что там? - я поднял голову. - В смысле, чей труп?
- Генки Шиндаря, - ответил Константин. И хватанул ещё одну стопку.
Зинка так и села.
- Допрыгался, Генка! Кто ж его так?
"Кто, кто? - думаю. - Да те же, кто "таджичку" оформил, ведь Генка с "таджичкой" одной веревочкой были повязаны. А поскольку, понимай, "таджичку" эти Владимир с Николаем сделали - лично ли, или братва по их указке, неважно - то, значит, и Генка Шиндарь на их совести. То бишь, это так говорится, а есть у них совесть, нет ли, это сомневаться можно."
Тут, мыслю я дальше, другое интересно. Вон, их чуть удар не хватанул, когда они увидели труп. Значит, не с собой они этот труп катали, свалили где-то, да и как они катать его могли, если у них полный багажник был жратвы и выпивки? Выходит, кто-то этот труп назад им подбросил, после того, как они от него избавились. И подбросил, считай... когда ж Тузик в последний раз зашелся?.. часа, этак, три назад. Вот тогда, значит, в багажник и подбросили, потому что после этого Тузик наглухо замолчал, будто пасть ему заткнули.
И потом, стали бы они так спокойно ментов поджидать, зная, что у них мертвяк в багажнике? Конечно, не стали бы! А теперь, осенило меня, они влипли. Уезжать им нельзя, им алиби нужно, чтобы, значит, все время мы их видели. Но и Генку оставлять в багажнике нельзя. Менты, как приедут, заставят их багажник открыть для проверки, это без вариантов. И никогда они не докажут, что этот труп им подбросили. Вот и соображай им, что делать.
От всех этих мыслей дремотность моя чуть развеялась, и как-то бодрее стал я на мир смотреть.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36