А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– удивился честный труженик. – Мой брат живет у своей подружки, у Кончеттины...
– Кончетта Джарцоне, – уточнил Маскаранти, полистав испещренный пометками блокнот.
– Да. Улица Ферранте Апорта, восемьдесят шесть, – сказал Франко Барониа, сын Сальваторе.
– Откуда такие точные сведения? – спросил Дука, наливая себе еще настойки.
Хозяин не замедлил объяснить:
– Да всем им, моему брату и его приятелям, нравится сыр местного производства – пробовали его?
Еще бы: прославленный «лодиджано», твердый такой, со слезой. Дука кивнул.
– Они пожирали его целыми килограммами, и не только когда сюда наезжали; Франко часто требовал, чтоб я посылал головку-другую на дом его подруге, в Милан. Ну я и посылал как дурак по адресу: улица Ферранте Апорти, восемьдесят шесть, синьорине Кончетте Джарцоне. Я этот адрес наизусть выучил, до Судного дня не забуду, ведь всякий раз, отправляя посылки, чуть не лопался от злости.
– А второй приятель, где он живет? – осведомился Дука, выходя из-за стойки.
– Про того не знаю точно, но и он вечно ошивается у Кончеттины. Это, можно сказать, их явочная квартира, притон. Преступники нынче не только стыд, но и всякий страх потеряли. Преспокойно рассказывают дружкам-подружкам в ресторанах и других людных местах о том, что завтра поутру убьют родную мать. А наутро и правда убивают. Мне стоило постоять три секунды возле их столика, чтоб узнать все, что у них на уме. Потаскушек, которых сплавляли в бордели, по именам и фамилиям называли, не иначе... Так что не сомневайтесь, езжайте на улицу Ферранте Апорти и всех их там накроете: и Кончеттину, и братца моего, и третьего, Микеле Сарози, он служит барменом на бульваре Тунизиа, а эта Кончеттина спит с ними обоими.
– Спасибо, – сказал Дука, завершая самый легкий в истории сыска допрос. (Где это видано, чтоб человек сразу выложил полиции все, что она просит, и даже больше?) – А кстати, почему у вас так пусто? Выходной, что ли?
– Да нет, гостиничный персонал бастует.
– Мне очень жаль, синьор Барониа, но вам придется поехать с нами.
– Я так и думал. Я готов. Только свет погашу и опущу жалюзи.
Держится с редкостным достоинством – настоящий джентльмен!
Они подождали, пока он закроет свой отель, потом усадили на заднее сиденье вместе с Маскаранти и экспертом по вопросам проституции и направились в Милан.
Стоял ноябрьский вечер, сырой, но не туманный. На календаре была суббота.

Часть шестая
Не дай вам Бог обидеть кроткого человека!
1
А в то же субботнее утро – на часах было чуть больше десяти – Аманцио Берзаги нажимал грязно-белую кнопку звонка у двери без таблички, на шестом этаже дома по улице Ферранте Апорти, 86. Он пришел потолковать с синьориной Кончеттой Джарцоне.
Хотя из квартиры явственно донеслось звяканье, однако же ему никто не ответил. Он еще раз нажал кнопку. Подождал – никакого отклика. Позвонил в третий раз и еще не оторвал пальца от кнопки, как дверь приоткрылась. Женщина с опухшим от сна лицом силилась разглядеть его из-под набрякших век, но, очевидно, ей это не удавалось. И все же она впустила гостя. Маленькая, довольно смазливая, но уже увядающая; крохотное личико с детскими чертами расплылось, обрюзгло, равно как и тело (накинутый наспех прозрачный пеньюар не оставлял никакой пищи для воображения: обвислая грудь и жировые складки на животе просматривались лучше некуда и являли собой жалкое зрелище).
– Прошу прощения, синьора. – Аманцио Берзаги стыдливо отвел взгляд от этих просвечивающих «прелестей». Он ее сразу узнал: Кончеттина вечно околачивается в баре, куда он заходит выпить свою граппу. – Прошу извинить за беспокойство...
Вынырнув из тяжелой дремы, навеянной снотворным, она ухитрилась наконец разлепить веки и взглянуть на посетителя. (Кончетта Джарцоне служила гардеробщицей в ночном клубе на проспекте Буэнос-Айрес и ложилась обычно в пять утра.) Взглянула, еще не видя и не отдавая себе отчета в том, что предстала перед незнакомцем практически голая. В ответ на его извинения она тупо твердила:
– Да, да, да.
И вдруг до нее дошло: это же отец Донателлы, она столько раз его видела в баре. Подсознание, ничем не защищенное от действия снотворного, продиктовало ей инстинктивную, хотя и совершенно неадекватную реакцию.
– Это не я! Я ни в чем не виновата! – хрипло выкрикнула она и понеслась прочь по коридору, вихляя жирным задом, безжалостно просвечивающим сквозь пеньюар.
Аманцио Берзаги даже на хромой ноге сумел настичь ее прежде, чем эти крики привлекли внимание окружающих; правой рукой он схватил ее за волосы, а левой зажал рот. Долгого разбирательства не потребовалось: гиена сама себя выдала.
– Что значит – не ты? – поинтересовался он. – В чем не виновата?
Женщина, у которой за плечами было, наверное, лет сорок бурной жизни, покосилась на заросшее волосами лицо, на тяжелую мохнатую руку, и в глазах у нее мелькнули страх и ярость. Да, это была гиена, не желающая попадать в капкан, а кроме того, опытная шлюха, знающая, как надобно поступать с мужчинами в случае опасности. Поэтому она со всей силы нанесла своему гостю удар коленом в самое уязвимое место.
Аманцио Берзаги не вскрикнул, только прерывисто задышал и осел на пол, уцепившись за пеньюар и с треском разодрав его. Но рука бывшего водителя автопоездов даже при этой нечеловеческой боли не потеряла силы; он намертво схватил женщину за щиколотку.
Неизвестно, как выпуталась бы Кончетта Джарцоне из подобной переделки, если б ей не подвернулся увесистый – не меньше трех кило – дверной засов с медным набалдашником в форме шара. С быстротой молнии она нагнулась и в следующую секунду запустила тяжелым засовом прямо в физиономию врагу, угодив точно в левый глаз. Свет на мгновение померк для Аманцио Берзаги, и он выпустил ее ногу.
Кончетта Джарцоне, теперь уже совершенно стряхнувшая сонное оцепенение, посмотрела на распростертого перед ней старика с залитым кровью лицом и опрометью кинулась в спальню. Там на тумбочке стоял телефон. Она поспешно набрала номер.
– Его нет, – ответили ей.
Набрала другой.
– Его нет.
Еще, еще один – безрезультатно. Наконец под рев музыкального автомата в трубке послышалось:
– Минутку.
– Франко, Франко, сюда пришел отец Донателлы, кто-то ему все рассказал, я его оглушила, но мне страшно... Что делать, Франко?!
На другом конце провода раздался решительный мужской голос:
– Отключи его понадежней, чтоб лежал смирно, пока я не приеду. Жди.
Кончеттина сбросила с себя изодранный пеньюар, вмиг оделась, вышла из спальни и столкнулась лицом к лицу с окровавленным отцом Донателлы.
Она даже не успела как следует испугаться, потому что огромный волосатый кулак человека хотя и старого, но в свое время управлявшего грузовиками, у которых один руль около метра в поперечнике, опустился ей на голову с такой силой, что она, сдавленно вскрикнув, отлетела к стенке и мешком рухнула на пол.
Аманцио Берзаги не без труда наклонился, ухватил ее за волосы, собранные в конский хвостик (эта старая шлюха ходила с хвостиком, точно двенадцатилетняя школьница), и оттащил в ванную, оставляя за собой следы своей крови, сочившейся из левого глаза, и крови гиены, стекавшей из разбитого носа. Ему стоило немалых усилий одной рукой погрузить бездыханное тело в ванну (другую он зажал между ног, чтобы хоть немного унять боль в паху). Пустив холодную воду, старик стал ждать, когда хищница очнется.
Вода постепенно окрашивалась в розовый цвет и поднималась все выше; вскоре девчачий хвостик заколыхался на поверхности. Аманцио Берзаги ухватил ее за этот хвостик и хорошенько встряхнул, как полощут белье. Кончетта содрогнулась и открыла глаза: она была в пальто, в сапожках и крепко держала в руке сумочку.
– М-мне холодно.
Аманцио Берзаги встал около ванны на колени и приблизил окровавленное лицо с подбитым глазом к окровавленному лицу с расквашенным носом.
– За что вы убили ее, сволочи?
– Мне холодно, – повторила женщина, все с тем же отчаянием прижимая к себе сумочку.
По телу ее прошла судорога, ее стошнило, потому что она уже успела нахлебаться воды, хотя ванна заполнилась только наполовину.
Гигантская ручища бывшего водителя пригвоздила Кончетту к дну ванны; в ярости – нет, почти что в безумии – старик глядел на нее одним глазом.
– Вы украли у меня дочь – ладно. Вы таскали ее по своим борделям – Бог с вами. Но за что вы убили ее, несчастные? Что она вам сделала? Я бы вам все простил, лишь бы она была жива. Говори, за что вы ее убили, или я тебя утоплю вот здесь, в твоей ванне. – С этими словами он опустил ее голову под воду, которая продолжала литься из крана на полную мощь.
Она стала барахтаться, и он позволил ей вынырнуть.
– Мне холодно, холодно! Я вся застыла. Умоляю, выпусти меня!
– Выпущу, если скажешь, за что вы ее убили.
– Она д-действовала на н-нервы, – стуча зубами, пробормотала женщина.
– Что?! Как это – действовала на нервы?! – вскричал Аманцио Берзаги и опять окунул ее в ванну вместе с пальто, замшевыми сапожками и молитвенно – по обычаю всех старых шлюх – прижатой к груди сумочкой. – Как это?! Говори – или тебе конец!
И она заговорила.
2
Донателла Берзаги и впрямь действовала им на нервы.
Она была очень послушная девочка. Всегда и всем подчинялась, особенно мужчинам. Поначалу Кончеттина, Франко Барониа, сын Родольфо, ее сожитель, и Микелоне Сарози, ее сожитель номер два, качали из нее деньги словно из нефтяной скважины. Ибо у Донателлы было качество, каким не обладает ни одна профессионалка: ей нравилось.
Надо быть настоящими зверями, чтобы так эксплуатировать умственно неполноценную и чтобы потворствовать эксплуатации, покупая этот товар. Но в проблемы морали Аманцио Берзаги решил не вдаваться.
– Выкладывай все как на духу, не то утоплю! – зарычал он, полоская Кончетту в ванне.
Она продолжала говорить, содрогаясь от ледяной воды, которая уже переливалась через край ванны, а он, отец, этого и не замечал.
Да, именно действовала на нервы, потому что временами у Донателлы случались срывы. Мужчин она обожала. Похитители возили ее по всей Италии из борделя в бордель. И как только мужчина входил к ней в комнату, она расплывалась в улыбке, прямо-таки таяла от желания, что делало ее шансы на рынке порока невиданно высокими. Они выжимали из нее все. Позорная, беспрецедентная эксплуатация человеческого существа!
Однако вскоре – возможно, из-за тех злоупотреблений, которым она подвергалась, – очень сильный организм Донателлы начал сдавать. Какой-то клапан ее нервной системы вышел из строя, временами она впадала в бредовое состояние и принималась кричать: «Папа, папа, папа!» – видимо, вспоминая отца, не отпускавшего ее ни на шаг, дарившего кукол, окружавшего нежной заботой. Она тосковала по нему и физически и – насколько позволял ей ум восьмилетней девочки – духовно.
Вначале такие срывы были редки. С течением времени они участились. Бывало, она вопила: «Папа!» и в присутствии состоятельных клиентов, которые при звуках этого трубного голоса в ужасе ретировались.
Похитители, чтобы успокоить, пичкали ее таблетками, кололи снотворные, но вскоре вынуждены были изменить тактику. Ведь транквилизаторы разрушали золотоносную жилу: у Донателлы, одурманенной успокоительными средствами, начисто исчезали эротические инстинкты.
Тогда сутенеры (для истории надо повторить их имена: Франко Барониа, сын Родольфо, Микелоне Сарози и Кончетта Джарцоне) решили прибегнуть к насилию – куда ж это годится, если она вместо того, чтобы принимать клиента со свойственным ей от рождения сладострастием, станет, как истеричный ребенок, призывать отца?
Они начали избивать ее всякий раз, как с нею случался кризис, угрожали прибить до смерти, если не перестанет валять дурака, но Донателла, несмотря на свою инфантильную податливость, все чаще вспоминала дом на бульваре Тунизиа, комнату, полную кукол, люстру с Бэмби, Гусенком и Микки-Маусом, мохнатые брови отца, помогавшего ей одеваться, руку, нежно гладившую ее по щеке, и потому никакие угрозы, побои, наркотики не могли положить конец хриплым воплям: «Папа, папа, папа!» Оглашая то одну, то другую квартиру, куда сутенеры беспрестанно ее перевозили, эти вопли создавали ужасные неудобства и обесценивали «выгодный товар». Донателла Берзаги из золотоносной жилы превратилась в обузу. Рано или поздно своими безумными криками она привлечет внимание полиции. В последнее время дикие сцены стали повторяться каждый день; сутенерам то так, то эдак удавалось их подавлять, но присутствие Донателлы уже сулило опасность, к тому же она как-то разом утратила всю тягу к противоположному полу в лице любого его представителя, благодаря которой вначале столь высоко котировалась на порочной бирже.
Отчаявшись, эксплуататоры однажды вечером притащили ее, накачанную снотворными, в Лоди. Подлец из подлецов Франко Барониа, сын Родольфо, по обыкновению навязал свое общество истинному джентльмену Франко Барониа, сыну Сальваторе.
Двоюродный брат скрепя сердце его принял. И как не принять, когда он один, а их трое: его милый кузен, преступник, друг кузена Микелоне Сарози, тоже преступник, и Кончетта – такой изощренной садистки свет еще не видывал!
Но едва действие наркотиков чуть-чуть притупилось, Донателла Берзаги опять завела свое «папа» – все громче и громче; тоска по отцу пересилила все ее природные инстинкты и, не выдержав этих душераздирающих криков, Франко Барониа, сын Сальваторе, выставил незваных гостей вон.
Сутенеры уже не знали, куда им деваться со своей обузой, которая продолжала призывать отца, не чувствуя его больших ласковых рук, не слыша родного голоса, приговаривающего: «Девочка моя, девочка моя!» – а ей так необходимы были эти ласки и этот голос.
По дороге в Милан подлая троица решила наконец избавиться от груза по имени Донателла. Будь они поумнее, просто выкинули бы вблизи какой-нибудь деревушки неполноценную великаншу, что по воле злого рока досталась им в добычу. Возможно, местные жители, услышав, как она плачет, зовет отца, препроводили бы ее в участок. И даже если бы полиция установила имена троих негодяев, их обвинили бы только в похищении с целью наживы. Но чтобы избежать риска, эти светлые головы надумали ее убить.
Преступник никогда не бывает умен, ни один мало-мальски разумный человек не станет вором, грабителем, убийцей. Преступность – не что иное, как опасная, необратимая форма слабоумия. Когда трое злоумышленников приняли решение убрать девицу, переставшую приносить доход, им и в голову не стукнуло, что рано или поздно они все равно попадутся, но закон предъявит им уже более тяжкое обвинение – в преднамеренном убийстве. Такие вот умники!
Микелоне, бармен с бульвара Тунизиа, предложил закопать ее где-нибудь в поле, на что Франко Барониа, сын Родольфо, резонно возразил:
– А чем копать будем? Руками?
Рыть могилу для такой глыбы, не имея соответствующих приспособлений, показалось им утомительным.
Машина медленно катила к Милану по старой и пустынной дороге; с полей то и дело поднимался дымок, летели снопы искр от зажженных крестьянами костров; ночной октябрьский ветер носил эти искры взад-вперед по мирной долине. А великанша тем временем бесновалась, рвалась к отцу, все больше взвинчивая нервы своим похитителям.
– Ну-ка останови, – сказала тогда она, Кончетта Джарцоне, самая подлая сука на всей Паданской равнине. – Давайте бросим ее в костер. К утру никто и не поймет, баба это или лошадь.
Так и сделали. Выгрузили Донателлу Берзаги на дороге, увесистым камнем Франко лупил ее по голове до тех пор, пока она не перестала вырываться и звать отца. Затем они втроем, взметнув рой искр чуть не до неба, запихнули ее, еще живую, в тлеющий стог. На огне она что-то проверещала, но Франко Барониа, сын Родольфо, несколькими ударами камня заставил ее замолчать. Они навалили в костер побольше сухих листьев, веток, корней, с тем чтобы к утру сам дьявол не различил, что тут горело. Однако Донателла Берзаги все еще была жива и, почувствовав адское пламя, сделала последнюю, инстинктивную попытку спастись – высунула из костра руку с накрашенными ногтями (благодаря чему та и уцелела). Вскоре после этого, к счастью для нее, наступила смерть.
3
Стоя на коленях возле ванны, Аманцио Берзаги придерживал за хвостик голову Кончетты и постепенно, слово за словом, узнавал, что убийством его дочери руководила эта гаденькая, трясущаяся карлица, которая теперь лежала перед ним в пальто и сапожках, судорожно стиснув в руке сумочку. Это она предложила сжечь Донателлу прямо так, заживо. А хлеставшая из крана ледяная вода уже заливала пол не только ванной, но и всей квартиры.
– Дальше! – потребовал он, дергая ее за хвостик.
Кончетту стошнило одной водой, после чего ее зубы снова стали выбивать мерную дробь.
– Все, – прохрипела она.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13