А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Беседа затягивается. До меня доносятся звуки его голоса. Парень резко жестикулирует. Иногда мне кажется, что он рычит. У него и правда в повадках есть что-то от животного. Наконец он вешает трубку, причем ему это удается с четвертой попытки - три раза промахивается мимо рычага. Он выходит и оставляет дверь кабины открытой.
Следить за ним на своих двоих - задача еще менее трудная, чем преследование на машине. Он тяжело шагает, будто крестьянин по свежевспаханной борозде. Я слышу, что он разговаривает сам с собой, помогая себе руками, потом останавливается, кашляет и прикуривает сигару, толстую, как достоинство Берю.
- Он маленько не в себе, твой парень! - замечает Толстяк.
- Пьяный просто, - поправляю я. - По-моему, к концу дня он должен видеть жизнь в нескольких экземплярах. Это тот тип алкоголиков, которые постоянно поддерживают такое состояние, а у постели всегда наготове бутылка шнапса, чтобы поутру унять тряску рук.
Посредник одет в серый костюм в светлую полоску. Он неопрятен. Двубортный пиджак застегнут лишь на одну верхнюю пуговицу, а снизу видна расстегнутая ширинка.
Он останавливается перед огромной пивной, которая занимает весь дом. Эти заведения делают всемирную славу Мюнхену. Малый спускается по ступенькам импозантной лестницы и толкает одну из нескольких дверей, покрытых блестящим лаком. Входит внутрь. Исчезает!
- Это что, вокзал? - спрашивает с любопытством Берюрье.
- Нет, "Пивной дом".
- Интересно, - обрадованно произносит мой преданный друг и, подавая мне пример, ныряет в ту же дверь.
Помещение практически такое же огромное, как выставочный павильон маршала фон Фигшиша. На нас обрушивается фантастический аромат пива и копченостей, разноголосый гвалт, как на митинге, и металлическое дребезжанье оркестра. Музыканты одеты в национальные костюмы, сидят на небольшой эстраде.
Несколько сотен посетителей, заливающих в себя литрами пиво, представляют собой сплошную шевелящуюся массу. Громадные столы гнутся под тяжестью пустых и полных кружек. Крик, шум, песни, музыка, звон посуды. Чистой воды психоз - коллективное накачивание пивом.
- Бог ты мой, вот это классика! -впадает в экстаз Толстяк. - Вот это, я понимаю, закусочная! Представляешь, если сравнить с нашими маленькими кафешками в Париже?
Я обнаруживаю плоскую голову без шеи нашего клиента. Он ищет место в глубине зала. Здесь свои привычки - это понятно. По мере его прохождения между рядами вскидываются руки в приветствии. Он раздает оплеухи направо и налево. Это знак проявления истинной дружбы, за что у нас давно бы уложили на веер из собственных зубов.
Огромные официантки прокладывают себе дорогу во всеобщей кутерьме с помощью толчков бедрами и бюстом. Они разносят широкие подносы, заваленные дымящимися сосисками, пышущими жаром и тугими, как живот Берюрье...
Его Величество впадает в чистый (также можно сказать - грязный) транс. Он хватает себя за место, готовое выпрыгнуть с минуты на минуту. Но в это время дама, которую приличный и обычный автор назвал бы миловидной официанткой, а я - толстой коровой, проходит прямо перед ним. Берю не выдерживает и цепляется за нее, как альпинист за скалу. Ну, мужики, дело будет! Все это происходит в сплошной толчее широченного, как степь, центрального прохода. Корова (извините, повторюсь) несет полный поднос тарелок с сосисками, составленных пирамидой. Она держит поднос над головой, как держат ребенка в толпе во время массовых шествий.
- О, проклятье! Какая женщина! Ох, какая женщина! - выпучив глаза, заикается Берю.
И он хватается, он цепляется, он кряхтит, он прижимается к ней и с ходу... кое-что случается, поскольку Толстяк случается теперь точно по часам. Поднос продолжает покачиваться, дама вдруг понимает, что с ней происходит, и слабо сопротивляется. У нее привычка к шаловливым рукам, но подобная сарделька... - есть от чего тронуться умом! Она по инерции продолжает движение мелкими шажками. Некий контакт ее потрясает. Она не верит своим ощущениям. Но настойчивость Берю заставляет поверить. Он как бы информирует ее о своем присутствии. О глубине (и какой!) реальности. Какая радость вовремя обрести зрение. Представляете, если бы я пропустил такой аттракцион! Берю, слившийся воедино с толстухой в баварском национальном костюме под названием "трахт", посреди беснующейся толпы. И эта женщина с поднятыми руками, медленно передвигающаяся по залу, не имеющая возможности ни протестовать, ни поднять трусы, ни одернуть юбку. Она тяжело дышит, краснеет, пыхтит, шевелит губами, призывая на помощь "папу-маму"... Красота! Роскошь Древнего Рима! Александр-Бенито, кентавр, рыцарь без страха и упрека, с железным жезлом, пуская дым из ноздрей (и слюни изо рта), в едином порыве под серебряным зонтиком, полным жиров и углеводов. Торжество силы, праздник страсти, неистовство плоти! Никто ничего не видит, только мы трое посвящены в великую тайну! Интересно, успеет ли он, поскольку конец прохода уже через несколько шагов. Любопытно, что произойдет, если их заметят? И вот перед ними свободная зона. Что будет? Меня прошибает пот. Но Толстяк человек опытный. Он ходил на балы, устраиваемые на окраинах Парижа, и знает, как вести себя в толпе. Не забудьте, что прежде он работал в униформе и умел во все стороны раздавать подарки резиновой дубинкой еще в те времена, когда у полиции не было средневековых щитов, как сейчас. Я вижу, как он прикусывает губу, направляет ведущего, меняет траекторию, и они снова ныряют в толпу. Оркестр наяривает с новой силой. Повсюду поют, сцепившись руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Немцы надрывают глотки во славу национал-социализма (не столько социализма, сколько национализма). Берю с толстухой в ритме танго продолжают движение, но теперь я вижу, что оба сильно меняются в лице. У Берю глаза на лбу, а толстуха смеется, широко открыв рот. Но ее голос не слышен в толпе. Похоже, культовое действо закончилось.
Я сажусь за тот же стол, что и наш посредник. До чего же он воняет, этот малый! Перешибая все крепкие ароматы пивной, от него несет перегаром, помноженным на пот, от чего у меня начинают слезиться глаза. Я сел рядом с ним, поскольку в таких пивных в основном стоят огромные общие столы. Чужих нет, все свои. Каждый терпит каждого. Старик-попрошайка с белой косматой бородой, в военной фуражке с оторванным козырьком, в железных очках, дужки которых перевязаны пластырем на затылке, ходит от стола к столу. Он пальцем показывает на тарелки клиентов, где еще сохранился рельеф, и, получив согласие, жадно вылизывает жалкие остатки.
Наш клиент заказал себе огромную кружку пива. В принципе в такой посудине вы свободно можете вымыть ноги одновременно всей семьей. Он погружается в пену, стоящую шапкой над пивом, и когда отрывается от кружки, такое впечатление, будто он собрался бриться.
- Все в порядке! - слышу я рядом с собой голос удовлетворенного Берю. - Господи, я даже вообразить не мог, что когда-нибудь придется совершать интим перед тысячью человек! Слава Богу, нас никто не видел.
В этот момент с галереи раздаются аплодисменты. Большая группа молодых людей с гривами и бородами, стоя, хлопает в ладоши. Мы поднимаем глаза. Это они воздают должное моему Толстяку. Благодаря перспективе с верхней точки они все видели. И оценили, значит! Они что-то кричат. Они заходятся от энтузиазма! Коррида, да и только!
- По-моему, ты заслужил хорошую жратву и крепкий сон, - говорю я.
Половой гигант отвечает на восторженные возгласы, кланяется.
- Мне бы лучше порцию пива для взрослого и гору колбасы, - отвечает Толстяк, который предпочитает материальные радости преходящей славе.
Я делаю заказ. Мой друг отирает пот со лба.
- Очень достойная женщина, - заверяет он. - Представь себе, даже говорит по-французски. Замечательный человек! Вдова шофера грузовика. У нее взрослая дочь-проститутка и парализованный сын. Она здесь работает уже восемь лет. Жалуется на скверные манеры клиентов: люди не умеют себя вести, никакого понятия о приличии. Вот, полюбуйся, оглядись вокруг - ничего удивительного! А что касается ее самой, то я тебе скажу: великолепно! Брат, она такое делает - сразу видно, душевный человек! Вежливая, обходительная! Знаешь, что мне больше всего понравилось? Услужливость! Самообслуживание: берите, что хотите, господа, угощайтесь на здоровье! Я люблю свободу действий. Это меня захватывает.
Нам приносят заказ. Берю пьет с жадностью.
- Вы французы? - спрашивает сосед по столу по-немецки.
К нам обращается тот, кого мы пасем. Очень удобно!
Он в еще большем окосении и, поскольку, как всем алкоголикам, ему необходимо поболтать, решает обратиться к ближнему. Но приход еще одного человека, с которым у него назначена встреча, душит развитие наших отношений в зародыше. Этот тип большого роста, сильный, живой, бледный, с острым носом и светскими манерами. Чувствуется, что он из общества и ему непривычны такие переполненные пивные. Есть что-то высокомерное во всем облике этого молодого человека. Я делаю вид, будто не обращаю на него внимания.
- Вы не могли бы немного подвинуться? - спрашивает меня посредник по-немецки.
- Да, пожалуйста.
Парень втискивается между нами, и они начинают перешептываться. Я вытягиваю ухо в их сторону, но стоит такой шум, что я ни слова не разбираю из их разговора. Мне кажется, что я слышу имя фон Фигшиша, произнесенное молодым человеком, но этим и заканчивается операция перехвата. Я задумываюсь. Что же можно предпринять?
Толстяк в упоении перемалывает гору копченой ветчины, закрыв глаза, чтобы полностью отдаться пищеварительному процессу.
- Эй, поросятина! - зову я его. Он приподнимает одну шторку над глазом, и я угадываю его коровий экстаз.
- Ты способен слушать, Мамонт? Несмотря на ветчину?
- Конечно, я ведь пихаю это в рот, а не в уши! - мычит он с набитым ртом, продолжая засовывать туда розовые куски.
- Ладно! Тогда слушай: я сейчас попробую проследить за этим типом рядом со мной, понял?
- Так точно! (В действительности слышится громкое хрюканье.)
- А ты займись другим. Думаю, тебе будет нетрудно. Он любит выпить и поболтать. Если он не говорит по-французски, валяй на пальцах. Постарайся пробыть здесь как можно дольше, пока я не приду. Если он уйдет, иди за ним. Если не удастся, топай в гостиницу, понял?
Дав указания, я делаю два больших глотка из своей кружки размером с бачок и выхожу из пивной поджидать на улице парня с крючковатым носом.
Глава (суеверно пропущенная) тринадцатая
Глава (решительно) четырнадцатая
Переговоры были короткими, поскольку парень с носом крючком вышел буквально за мной следом. Странно, правда? О чем таком они говорили здесь, чего не могли сказать друг другу по телефону?
Я снова вспоминаю угрожающий тон разговора, который пьяница вел в телефонной кабине на автомобильной стоянке. Разговор был бурный, жесткий...
Кажется, понимаю! Конечно, он был жестким, поскольку речь шла о цене и он требовал бабки. Моя уверенность подкрепляется еще и тем, что парень с крючковатым носом принес пьянице конверт. Похоже, в нем были деньги.
Шантаж! Решительно, мой Сан-А, с тех пор как у тебя вновь заработали глаза, ты быстро выходишь на нужный след. Все сходится именно так, как я думал: посредник, вызванный маршалом-роботом, вдруг выяснил для себя что-то, и это что-то позволило ему шантажировать "других".
И он назначает встречу в наиболее людном месте города, поскольку просто их боится.
Приезжает посланник и передает ему конверт с наличностью, чтобы он заткнулся. Мне кажется, это версия, - как вы думаете, друзья-читатели? Остается лишь проследить, куда направится бледный тип, чтобы потом задать ему несколько доверительных вопросов. Я топчусь в нескольких шагах от стоянки такси, где черные машины ждут желающих поразвлечься в ночном Мюнхене. Жаль, я оставил свою тачку в гараже. Мне нравится свобода маневра. Для меня всегда щекотливое дело (особенно за границей) - вскочить в любую машину и крикнуть: "Вперед за той машиной!" Во Франции - другое дело: моя карточка полицейского является убедительным аргументом, но здесь?
Я продолжаю торчать возле свободных такси, роясь в своих мыслях, как вдруг вижу, что парень возвращается и проходит до угла улицы с противоположной от меня стороны.
Он что же, приперся сюда пешком? Собственно говоря, почему бы и нет? Но я вынужден отбросить эту мысль. Раздается характерный рев мотора, и из-за темного угла штрассе выныривает мощный мотоцикл с седоком, одетым в черную кожаную куртку, с огромным серебристым шлемом на голове. Он резко тормозит рядом с молодым парнем, тот быстро садится сзади, и черный сна-ч ряд, сорвавшись с места со скоростью метеорита, уносится по освещенной улице неизвестно куда. И все! Будто и не было! А я остаюсь в ж..! Нечего и думать гнаться за ним! Как раз успеешь сосчитать до полутора, а господа уже растворились. Лишь темное облако дыма! Я пытаюсь утешить себя, соображая, что даже если бы я сидел за рулем машины с заведенным мотором, то мне за ними все равно никогда не угнаться. Все произошло слишком молниеносно! А теперь ищи-свищи!
Я еще раз бросаю прощальный взгляд в ту сторону, где растворился мотоцикл, и возвращаюсь в пивную. Открываю дверь, и мне в нос бьет тошнотный запах квашеной капусты. Круто пахнет выписанным пивом или теми, кто это делает. Шум еще больше усилился.
Нам остается всерьез заняться посредником. Только от него можно добиться каких-то сведений. Но здесь доверительной беседы точно не получится, поэтому надо найти другое, более укромное, местечко. Во всяком случае, я верю в свою счастливую звезду.
Если вы не будете меня торопить, то все скоро узнаете.
Когда я приближаюсь к плотным слоям атмосферы нашего стола, то меня немного обескураживает то обстоятельство, что вокруг него тусуется слишком много людей.
Охваченный дурными предчувствиями, я с помощью локтей и напора торсом пробиваюсь в первый ряд амфитеатра и обнаруживаю то, чего опасался. Посредник лежит на скамье с открытым ртом, руки его свисают по обе стороны вниз, как брошенные весла. Глаза вылезли из орбит, губы более лиловые, чем щеки, а огромный нос стал еще шире.
Пылкий Берю, размахивая руками, пытается что-то объяснить на тарабарском языке непонимающей враждебной толпе.
- Мой херр лакал свое пиво. Потом икнул! Поняли вы, икать? Вот так: иик!!! Потом все бросил и упал, но в пиво. Капут! Шнель! Ахтунг! Хайль Гитлер! Сдох! Таненбаум! Люфтваффе! Ваффен СС. На Берлин! Гутен таг! Капито? Си, синьора!
Он захлебывается, пытаясь убедить встревоженную толпу! Похоже, несчастный Берю совершенно ополоумел, поняв, что влип в серьезную переделку. Мой милый помощник просто потерялся в этом водовороте. А оркестр шпарит с новой силой.
Любители пива горланят, выражая свои подозрения.
Я наклоняюсь над мертвым.
Он действительно стопроцентно мертвый, можете мне поверить!
Вам следует знать, что одно из многих моих достоинств - умение втихую обследовать содержимое карманов своих сограждан. А уж покопаться в карманах у мертвого - нет ничего легче. Мои пальцы в стиле клешней американского омара начинают прогуливаться по шмоткам бывшего посредника. Практически сразу я обнаруживаю то, что искал, а именно конверт, толстый и плотный. Таким образом, вы можете убедиться, что ваш Сан-А смотрел в корень. Спасибо за аплодисменты, они заслуженные и ласкают мое израненное сердце. Я реквизирую конверт. Затем вынимаю бумажник умершего. Открываю его и рассматриваю документы. "Карл Штайгер, 54, Мартин-Бормашинен-штрассе, Мюнхен". Я показываю документы аудитории и говорю, что пойду, мол, вызову врача... Попутно делаю знак Толстяку, желая вытащить его из толпы. По крайней мере, делаю попытку, так как соседи по столу тут же встают стеной.
- Нет, нет, полицай! - кричат они. - Полицай!
- Что они мелят? - спрашивает Берю.
- Они хотят, чтобы ты дождался приезда местных легавых и дал показания. В общем-то, ты ничем не рискуешь...
- Ты что, спятил? Этого парня начинили цианистым калием, это видно за версту. Ты видел его пасть? Знаешь, как он отпал от своего пива? Тут дело ясное, старого воробья вроде меня на мякине не проведешь. Как только легавые узнают, что я с ним разговаривал, то накинут мне аркан за милую душу! Давай сматываться отсюда, пока не стало жарко! Быстро!
Руками, как лопатами, он разгребает протестующих и бросается вперед. Но тут, как по команде "газы!", вся пивная устремляется навстречу Толстяку. Не мешкая, целая стая бесноватых бросается на приступ крепости Берюрье. Это похоже на танковый прорыв обороны под Седаном. Прут сплошной стеной! Как схватка в регби, помноженная на сто! Таран! Мюнхенцы лезут друг на друга! Они все хотят Берю. Хотя бы клочок! Если не клочок оторвать, то хоть плюнуть! Вы говорите: потолкались, пожурили, поорали! Какое там! На нем гора из тел, что твой скифский курган!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23