А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— Не тебе объяснять, Аслан Магомедович, есть банковская технология. Нравится это кому-то или нет, но она как щит — предохраняет банк от чрезмерных рисков, а значит, от разорения.
— Знаю я эту вашу технологию, — осторожно загорячился обидчивый чечен. — На каждый рупь по залогу. Люди все решают. Вот есть ты. Ты мне веришь, потому что видишь — дело Курдыгов делает. И ты знаешь, я тебя никогда не подведу. Скажешь: все отдай — все отдам. Другому не отдам, тебе — не смогу отказать. Потому что Курдыгов помнит, кто ему друг, а кто — между прочим. А все эти условности — они для условных людей. Что залог? Ну придут ко мне залог отбирать — сто моих вездеходов, что по всей Европе крутят? Думаешь, кто возьмет? Пусть попробуют. А тебе, что есть залог, что нет, — скажи: «Надо», — и без слов отдам.
— В этом-то и проблема, — не поддался на грубую лесть Забелин. — Все ведь понимают, что залог твой на деле — бумажка. А значит, и кредит твой, случись что, — бжикнется. И ты на моих не обижайся, Аслан Магомедович. Они перед банком ответственны. Потому и с тобой строги. Это не к тебе недоверие. По большому счету правительству доверять мы не имеем права.
Он нагнулся над селектором:
— Дерясина ко мне.
— Проценты хоть выплатил?
— Набрал. С трудом, но набрал. По людям прошел. У меня ж перед тобой слово было. Тоже сказать — ставки у вас… как на врага.
— Твоя правда, Аслан Магомедович. Не работаем, а круговую оборону держим… Заходи, заходи, — пригласил он.
В кабинет заглянул и направился к сидящим долговязый узколицый парень. В левой руке предусмотрительный Дерясин помахивал папкой с крупной надписью «Курдыгов товар».
— Здравствуйте, Аслан Магомедович! — Он протянул руку, и Курдыгов, неспешно обозначив встречное движение, вложил в нее холеную свою ладошку.
— Алексей Павлович, — возмущенно обратился Дерясин к Забелину, — слухи какие-то поползли.
— Не к месту это. Давай-ка по кредиту Аслан Магомедовича. Что проценты?
— Да проценты-то позавчера заплатили, — неприязненно подтвердил Дерясин. Общение с заносчивым Курдыговым жизнелюбия кредитному инспектору не добавляло.
— Стало быть, обязательства выполняют.
— Да это как посмотреть.
— Вот и чудненько! Тогда включай на кредитный комитет к пролонгации на три месяца. Визу я поставлю. Нужное дело Аслан Магомедович делает, — успокоил он насупившегося кредитника. — Трудное, но нужное. Кому ж поддержать, как не нам? Но, Аслан Магомедович, — обратился он к поднявшемуся благодарно Курдыгову, — мы тоже на пределе. Третья пролонгация — не шутка. Придется под нее создавать дополнительные резервы. Так что не обессудь, но при первой же просрочке платежей будем взыскивать.
Раздался телефонный звонок.
— Слушаю.
— Это Чугунов, — послышалось на другом конце провода. Собственно, начальник аппарата президента мог бы и не представляться, а просто, по своему обыкновению, не обращаться к собеседнику. Забелин даже поражался, где исхитрился тридцатилетний Чугунов подхватить через десятилетия стиль общения сталинского секретаря Поскребышева. Может, социальный ген взыгрывает? — Шеф срочно приглашает.
— Только расстались.
— Приглашает немедленно, — неприязненно повторил Чугунов и, полагая, что сказанного достаточно, отключился.
Звонок этот вернул Забелина к происшедшему. Еще накануне, на семинаре в Сосенках, когда решились они на сегодняшний разговор с Второвым, ни один из них — уж сам-то он точно — не предполагал прямого разрыва. Допускалась, конечно, учитывая нетерпимость президента и проявляющуюся злопамятность, попытка с его стороны убрать кого-нибудь из недовольных. В последнее время, презрев всяческие управленческие каноны, он вовсю развлекался «тасованием» кадровой колоды. И они договорились дружно защищаться.
Но агрессивная готовность Второва изгнать правление в полном составе под угрозой собственного увольнения Забелина, как и остальных, оглушила.
И когда сразу после правления перехватил его Керзон с предложением консолидироваться перед советом директоров, за чем едва скрывалась очевидная попытка смещения Второва, Забелин насупился:
— Я в эти игры не играю.
— Игры нам Папа навязывает. Или без суеты сдадим банк, который завтра же молодые сопляки выдвиженцы и взорвут? Разве для того столь лет бок о бок отстраивались? Неужто не понимаешь, что поодиночке он нас разорвет?
— Все так, Палыч. Но — без меня.
— Твое слово для совета важно.
— Без меня, извини.
Была за всем этим одна вещь, через которую не мог он переступить и которую сам определял как «первичность права». Таким правом обладал когда-то любимый его учитель академик Мельгунов, настойчиво подталкивавший Забелина в заведующие лабораторией, а потом вдруг, накануне назначения, категорически потребовавший его увольнения из института. И хоть причину внезапной этой перемены так и не узнал, и хоть очень хотелось остаться, и влиятельные, уровня Мельгунова, люди уговаривали, против воли учителя не пошел — просто уволился.
Такое же первичное право признавал он и за Второвым, пригласившим семь лет назад присоединиться к модному перестроечному начинанию — создать молодежный банк. Никто тогда, кроме автора идеи, кипящего возбуждением Второва, не верил в прочность нового дела. Потом уж от неуемной его энергии подпитались и остальные. И банк стартовал.
На сегодняшнем правлении Забелин лишь утвердился в созревавшем опасении — перерождающийся Второв становится для банка из созидательной столь же мощной разрушительной силой. И все-таки за ним было первичное право человека, пригласившего в дело. И альтернатива, по понятиям Забелина, сузилась теперь до размера беговой дорожки — либо продолжать бежать за лидером, либо сойти с дистанции. Либо с Второвым, либо без него. Но не против него.
А потому, поняв, что разговор с Керзоном лишь прелюдия к долгим и мучительным переговорам с другими, Забелин решился. Обогнув поджидавшего его с искательным лицом Савина, он прошел в комнатку руководителя аппарата, вытащил из принтера лист бумаги, размашисто написал короткое, без аргументации заявление об увольнении и положил его перед опешившим Чугуновым. После чего миновал гудящий банковский ресторанчик, где стихийно продолжилось заседание свергаемого правления, и отбыл в аэропорт.
— Там люд собрался, — напомнил, выходя, Дерясин. — Народ после сегодняшнего как бы на измене стоит. Готовы за вас хоть до Ла-Манша.
— Тогда через пару минут заходите. И вот что еще, Аслан Магомедович. Очень может статься, что через три месяца меня здесь не будет. — Он проводил взглядом инспектора.
— Повышаешься? Хорошее дело. Достойные люди должны достойно расти, я так думаю. Куда дальше?
— Дальше некуда. Ухожу из банка.
— Второв что, чудак совсем? Зачем отпускает? Или зарвался? Куда идешь, говори. Зачем тянешь?.. Поссорились, да? Иди ко мне. Хошь финансовым, хошь другим кем. Иди — прошу! К другому пойдешь — обижусь.
— Жизнь покажет. Может, и сам что покручу. А сейчас одно знай — если меня здесь не будет, то и пролонгации через три месяца не будет. Это я к тому, что изворачивайся как знаешь, но на стену календарь повесь. В черной такой рамке.
— Зачем так жестоко шутишь? Думаешь, для кого другого больше, чем для тебя, надрываться стану? Не стану. Нельзя больше. А тебе одно скажу, — заторопился он, заметив приоткрывающуюся дверь. — Ты только знай — у тебя есть друг. И все. Курдыгов, кого хошь спроси, человек слова.
— Я знаю.
— Ну, ты знаешь. И насчет работы, и… вообще.
В кабинет, здороваясь с уходящим заемщиком, вошли и расселись за переговорным столом несколько человек — начальники кредитных отделов. Последним неуверенно зашел и сел на краешек стула не обвыкшийся еще новый сотрудник, худенький Юра Клыня, «выдернутый» Забелиным на повышение из филиальских юристов. Клыня без всякой поддержки сверху так исхитрился наладить работу с судебными исполнителями, что, обходясь без длительных судебных процедур, ювелирно взыскивал «зависшие» деньги.
— С чем пришли?
— За информацией.
— Даю информацию. Значимая информация отсутствует.
— Вы уж нас совсем за лохов держите, — обиделся начальник группы аналитиков любимчик Забелина Эдик Снежко. Три года назад приведенный им в банк пацаном, Снежко стал одной из надежнейших его опор. — Заявление ваше об уходе у Чугунова на столе.
И тем прокололся — слухи об особых отношениях красавчика Снежко с ответственным секретарем правления Инной Галициной давно ходили по банку.
— Давайте-ка лучше о приятном. Как, к примеру, вчера в футбольчик сгоняли?
— Вынесли нас, — печально доложился непроходимый центральный защитник футбольной команды Дерясин. — Да и неудивительно, когда капитан команды матчи игнорирует.
— Интересами коллектива не живет, — уточнил словоохотливый инсайд Снежко.
— Не получилось у меня вчера, мужики, — извинился Забелин. — К правлению готовился. Хотя… готовься, не готовься…
Опять зазвонил телефон. Похоже, нетерпеливый Чугунов спешил уточнить реакцию.
— Я, между прочим, не метеор, — сообщил в трубку Забелин и тем, похоже, расстроил собеседника.
— Старый, стало быть, стал.
У Забелина перехватило дыхание — ошибки быть не могло.
— Только не говори, что это ты.
— Тогда это не я, — согласился насмешливый мужской баритон. — К тому же с вашим даром убеждения я и сам вот-вот засомневаюсь.
— И ты в России, — все еще осторожничал Забелин.
— Ну, если «Шереметьево-2» пока еще территория российская… Впрочем, погоди, уточню. Девушка! Не сочтите за труд — в какой я сейчас стране? — «Дурак», — послышалось из глубины. — Спасибо, родная, что не отказала… Слышал? Выходит, и впрямь на родине.
— Убью, скотина! — радостно пообещал Забелин.
— Когда и где?
— Через пару часов. «Грин Хаус» на Большой Никитской помнишь? Нет? Старый ты, как фекал мамонта. Тогда объясняю для эмигрантов — пирожковая на Герцена. Недалеко от консерватории. Понял, дубина иноземная?
— Терпеть ненавижу, — подтвердили из Шереметьева.
— Так уходите или?.. — Снежко замялся. — Это я к тому, что народ просил передать…
— Уполномочил, — уточнил Дерясин.
— В общем, мы тут заявление коллективное соображаем. В смысле, что если вас скинут, то мы как бы уйдем всем управлением. Пускай попробуют без кредитования.
— Сильны воспитаннички. — Стараясь скрыть подступившую теплую волну, Забелин старательно изобразил неудовольствие. — Давайте-ка так. Заявление ваше — само собой, в корзину. Не для того мы вас здесь растили, чтоб при первой сваре вы стройными рядами банк бросили. Так что не будем опережать события.
— Опережать не стоит, — согласился неотвратимо жиреющий и потому вечно задыхающийся начальник отдела залогов, «уведенный» Забелиным ни много ни мало с должности заместителя начальника штаба МВД. — А предвидеть необходимо. Нас так шеф наш учил — Забелин Алексей Павлович.
— Тонко подхалимничает, — позавидовал Снежко. — Что значит милицейский опыт. Вообще-то, Алексей Павлович, мы не в плане, как бы посудачить. Есть слух, что на ваше место Баландина назначить собираются, тогда нормальному кредитованию так и так конец придет. Так что не говорю за других, но я, как в мультике, — ваша навеки. И вы уж меня на панели не бросайте. Как говорится, куда иголка, туда и…
Под окном заскрежетали тормоза, начался общий характерный шум. Напряглись и сидевшие. И даже горячо произносивший в эту минуту какие-то энергичные слова Снежко, продолжая говорить, увял и завороженно вместе со всеми уставился на дверь. Дверь распахнулась разом, и по сильному этому тычку, еще не увидев, Забелин понял — Второв. Приехал, не дождавшись.
Его лобастая голова, как всегда увлекающая за собой уставшее под гнетом болезней тело, пересекла створ косяка.
Присутствующие поднялись стремительно и застыли под тяжелым понимающим взглядом всесильного Папы.
— Совет в Филях? — безошибочно оценил увиденное Второв. — Прерываю — Москву сдавать не буду.
Он сделал движение головой, и кабинет опустел с неприличной поспешностью.
— Если гора не идет к Магомету… — Второв уселся на свободное место за столом Забелина, пару раз глубоко вздохнул, выравнивая дыхание, сбившееся при стремительном восхождении на второй этаж, огладил край живота.
— Болит? Давно пора почку пересадить. Как ни тяни, а без этого не обойтись.
— Пересадишь с вами. — Второв в упор глянул злыми, в ядовитых подтеках глазами. — Тут живого сковырнуть пытаетесь, а уж если на операцию пойду, так выйду ли живым — вопрос, а уж что безработным — так это без вопросов.
— Так и так этим кончишь. Разгонишь проверенных, надежных, так потом твои же временщики и тебя, и дело твое, которым кичишься, сожрут. — Утешать его Забелину не хотелось. — Историей интересоваться следует, Владимир Викторович, — не ты первый, не ты последний.
— Это у вас до хрена времени интриги плести, беллетристику почитывать, на выставках представительствовать. — Второв прошелся недобрым взглядом вдоль увешанных картинами стен. — Галереи целые за банковский счет насобирали.
От несправедливости сказанного Забелин аж всхрюкнул. Картины эти были из коллекции некоего художника Владимира Владыкова, человека, судя по последствиям, пробивного. Озарившись идеей создания обновленного перестроечного товарищества передвижников, он продрался к президенту банка и выпросил под это дело кредит, который меценатствовавший в ту пору Второв и повелел выдать без всякой проверки. Отдать кредит Владыков не сумел, деньги как-то сами собой меж творческих рук утекли, Союз художников от вороватого своего члена поспешно открестился — вот и реализовывали с полгода все подвластные Забелину подразделения картины из владыковской коллекции. А уж что осталось — развесили по кабинетам как овеществленную ностальгическую память о временах первого, доверительного кредитования.
— Ты, собственно, напрасно приехал, Владимир Викторович.
Второв чуть скривился: это «ты» наедине осталось с прежних времен, когда все они, еще без чинов и званий, ютились в двухкомнатной второвской квартирке в Чертанове. Сглаживалось оно, впрочем, неизменным теперь при этом «Владимир Викторович».
— На меня можешь время не тратить. Видно, Чугунов твой в кои веки прокололся: заявление об увольнении часа с два как у него лежит.
— Потому и приехал. — Отдышавшийся Второв поднялся, по-хозяйски заглянул в стеклянный, уставленный сувенирами шкаф. — Смотри-ка, аж от Газпрома. М-да, на славу поработали.
— Отработались, — не принял задушевной интонации Забелин. — Послушай, Владимир Викторович, мне ведь и так непросто. К банку за эти годы, врать не буду, прикипел. А больше чем сделал, ты из меня не выжмешь. Быть против тебя не могу — оттого и заявление написал. Но и с тобой не пойду. Потому что в этой истории с правлением ты весь в дерьме.
— Язык попридержи, пока не уволили. Ох и подмывает тебе врезать.
— Ну, в дыню выписать и у меня не заржавеет. Даже если дыня президентская, — сгрубил безработный Забелин.
— Как же у тебя на инвалида рука поднимется? Иль всерьез решил, что я к тебе на разборку приехал?
— Полагаю, что да. Совесть-то бьется в конвульсиях. Мучит. Выговориться требует.
— Дело — вот мой единственный критерий. Ему одному днем и ночью служу. И вас восемь лет это делать заставляю. А над какими пропастями прошли. Один девяносто четвертый с банковским «обломом» чего стоил. Сколь тогда банков, что покруче нас стояли, сорвались. А мы — по краю прошли, да еще и в весе прибавили. Запамятовали по человеческой забывчивости, о чем тогда на правлении глотку драли? А? Забегали глазенки? Где б мы сейчас были, если б я под вашим прессом надломился? Вот это и есть истинная цена хваленого коллективного разума. Один! Должен быть один, в ком есть решимость брать ответственность. Что глазками-то буровишь, чистоплюй? Неужто впрямь не видишь, что делается? Страну по кускам, как ставриду из блюда, растаскивают. И нет сейчас важнее задачи, чем к этому столу втиснуться. Неприятно, больше скажу — противно. Да только не мы, увы, правила игры устанавливаем: не удержимся в «головке», засбоим — и выкинут нас с дистанции. Капитал, капитал изо всех сил наращивать необходимо. И — на Запад, на простор стратегический вырваться! Корнями врасти! Чтоб от прихоти местных ворюг не зависеть.
— Савин же дал прогноз…
— Да что Савин? Циферки сводить дело нехитрое. Глупей себя президента держите. Иль сам не понимаю, что не может пирамида эта не рухнуть? Но когда? Год? Два? А если пять? И где ж мы через эти пять лет будем, если и впрямь попробуем чистюлями умненькими в сторонке отсидеться? Да через год нас сожрут. Тот же Онлиевский, и не подавится, падаль! Давно облизывается. Нет! Тут не местечковые нострадамусы, тут высший пилотаж требуется — чтоб по краю пройти и не сорваться.
— Что ж на правлении-то не разъяснил?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31