А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он нарушил закон «Наказывать, не унижая». В смысле, убивать как палач ты обязан, но не унижай.Кондратюк хорошо понимал пользу не только исторически образовательных экскурсов Михаила, но и его нравственное влияние на парней, и был доволен, что случай представил ему такого заместителя. Однако знал он и то, что Марьясин давно созрел для самостоятельной работы и если его до сих пор не выдвинули на командира группы, то виной тому было его обостренное чувство справедливости и язык, выражавший это запретное чувство. Тем не менее, судя по вопросам полковника Клементьева и интересу к Михаилу начальника, отправлявшего Игоря в Москву, с Марьясьиным придется расстаться. Да оно и правильно. Не по-хозяйски держать двух, по существу, равноценных командиров в одной группе.— Хотите еще? — спросил Марьясин.— Давай, Владимирович, — ответил за всех Станислав Весуев. Остальные одобрительно загудели.— Смотри, командир, — заметив, что Кондратюк не спит, повернулся к нему Михаил, — у наших прапорщиков явно пробуждается жажда знаний. Этак ведь лет через десять могут и старшими прапорщиками стать.И, глядя на смеющихся парней, заявил:— Я готов повышать ваш образовательный уровень, но только с разрешения Дмитриевича.— Валяй, — усмехнулся Малышев.— Ну, ладно. Вот говорят и пишут, что Суворов надеялся только на штык и бросал солдат под пули, чтобы скорее сблизиться с противником до рукопашной схватки. «Пуля — дура, штык — молодец» — на основании этой суворовской реплики и болтали. А на самом деле Суворов отлично знал цену ружейному огню, не говоря уже о пушечном. Он давал на каждого солдата по сто выстрелов, сейчас бы сказали патронов. В то время ни одна армия в мире так не оснащала солдат огнем. А вот интереснейший факт из военной истории, может быть, даже единственный. Во всяком случае, я другого такого не знаю. Во время войны России со Швецией при Александре Первом генерал Кульнев, кстати, друг Дениса Давыдова, постоянно одерживал победы над шведами, но по отношению к поверженному противнику вел себя великодушно и благородно. Уважение к нему со стороны неприятеля дошло до того, что шведский король специальным указом строго-настрого запретил своим солдатам стрелять в генерала.— Об этом я где-то читал, — сказал Гамов.— Да ну! — удивился Марьясин. — Ко всем твоим блестящим достоинствам ты еще и читать умеешь! Ну, даешь. Ну, даешь, Серега! Хватило же мужества годами держать в тайне этот несомненно исторический факт!Старший лейтенант намекал на то, что Гамов не любил читать. Если другие время от времени все же искали по гарнизону книги, то разбитной Гамов предпочитал околачиваться возле госпиталя, хозяйственных служб, где работали женщины, поджидать возвращавшихся со службы связисток.— Ну, хватит, хватит, — успокоил развеселившихся парней Михаил. — Перехожу на анекдоты о Линкольне. Так вот, был у него по нынешним понятиям министр обороны, кажется, одновременно и иностранных дел. Грешен, точно не помню. У Линкольна спрашивают: «Мистер президент, вы никогда не ругаетесь?» «Знаете, мне нет надобности, — отвечает Линкольн. — У меня есть мистер Стентон». А знаете, почему наш командир редко ругается? Потому что у него есть Дмитриевич… А вот еще, — продолжал Марьясин. — У Линкольна спросили: «Как вы полагаете, мистер президент, зачем мужчине соски?» Он ответил примерно так, точно, конечно, не помню, но за смысл ручаюсь: «Если при некоторых обстоятельствах, как бы невероятны они ни казались, каким-то чудом мужчина родит ребенка, он сможет вскормить его грудью». Вот из шуток современников. «Линкольн тоже молится?» «Молится, но господь думает, что Авраам просто подшучивает над ним». Что-нибудь не так, командир? — заметив усмешку Кондратюка, поинтересовался Марьясин.— Чего не знаю, того не знаю, — ответил майор. — Просто мне тоже вспомнился анекдот из того времени. У генерала Шермана спросили, как ему удается приводить в исполнение приговоры военно-полевых судов, несмотря на линкольновские помилования. Шерман ответил: «Виновных я сразу расстреливаю».Миновал изнурительный день. Прошла еще одна изматывающая ночь. Под вечер второго дня, стянув на базу охранение, чтобы все были в сборе, оставив только наблюдателей, Кондратюк объявил:— До сих пор мы уходили от возможного преследования и считаю, что ушли. С этой, наступающей ночи начинаем поиск беглеца. Придется расширить фронт движения. Разобьемся на группы по три человека. В моей, центральной, будет пять человек. Две тройки пойдут слева от меня, две справа, одна от другой в пределах визуальной связи. Риск обнаружить себя увеличивается, но настолько же увеличивается возможность не упустить беглеца. Теперь не будем устраивать гонки. Поедем в среднем темпе. Ориентируйтесь на центр.Он разбил людей на пять групп. Две, которым предстояло идти на флангах, возглавили его заместители Марьясин и Черных. Им передавались и две из трех раций — одна оставалась у командира, — так как у них были не только фронтальные, но и фланговые секторы обзора, следовательно, имелась большая возможность обнаружить беглеца или моджахедов. Значит, они и должны быть лучше других обеспечены средствами для максимально быстрой передачи сообщений. Между ними и центральной группой располагались тройки старшего прапорщика Малышева и прапорщика Савченко. Причем, группу Малышева командир поставил между собой и Черных, чтобы при необходимости на помощь лейтенанту пришел раньше других опытный Малышев.— На связь разрешаю выходить лишь тогда, когда это будет действительно необходимо, — вновь заговорил Кондратюк. Придется помнить принятые у нас сигналы. Поскольку давно не пользовались, напоминаю: поднятая вверх рука — внимание; круговое перед собой движение рукой — опасность; скрещенные над головой руки — вижу цель; отмашка рукой сверху вниз — остановиться на дневку; рука вытянутая перед собой — движение вперед, этот сигнал подаю только я. Любой из сигналов тут же передается от группы к группе. И что бы он ни означал, кроме движения вперед и дневки, всем оставаться на месте и ждать приказа. Конечно, не в том случае, если тебя атакуют. Тут действовать по обстановке. При обнаружении цели Марьясин и Черных получают указания по рации. Тут уж незачем будет соблюдать радиомолчание. Малышеву и Савченко ждать связных. Связные от меня идут только до промежуточных троек. На фланги посылаете своих людей. С этой ночи мы идем порознь и отдельно располагаемся днем. Марьясин и Черных получат карты-километровки. Больше карт нет, да и не надо. Малышев с Савченко пойдут от меня в пределах видимости. Чуть позже по картам уточним ориентиры. Ну, и про компас не забывайте, особенно ночью. С этим все. Кто у нас самый сведущий в видео приборах? Кажется, прапорщик Куценко. Где ты там, Саша?— Здесь, командир, — шагнул вперед смуглый прапорщик с широким лицом якута, за цвет кожи почему-то прозванный эфиопом, хотя в его родословной архангельского помора и в помине не было ни якутов, ни эфиопов.— Проверишь у всех приборы ночного видения, — распорядился Кондратюк. — У Голицына что-то барахлит. Первые двое, у кого приборы окажутся не в порядке, остаются со мной. Нас все-таки пятеро, так что не потеряются. Если еще у кого-то неладно с приборами, тех распределим по группам. И вот что. Здесь не учения по выходу к намеченной цели за определенное время, где командир группы имеет право растягивать привал, сколько хочет, лишь бы в указанный срок быть на финише. Нам надо двигаться единым фронтом, на одном уровне, не отставая и не забегая вперед, чтобы никто не смог проскочить между нами. Поэтому на привалы — десять минут в конце каждого часа ходьбы. При остановке на день серединные группы просто показывают рукой расположение фланговых троек.Еще двое суток, растянувшись по фронту, ночами шли, а днем изнывали от сорокаградусной жары люди Кондратюка. Никто не отстал, не сбился с пути, все точно и в срок выходили на указанный рубеж. Поступили три радиограммы от подполковника Жилина, в которых сообщалось одно и то же: на засады беглец не вышел, в поле зрения агентуры, находящейся в расположенных по маршруту группы кишлаках, не попадал.Следующая, пятая ночь, по расчетам, должна была стать последней ночью поиска. Как раз поэтому Кондратюк, поразмыслив, решил поступиться временем, чтобы иметь больше шансов выиграть в конечном счете. Теперь уже было ясно, что подполковник идет только ночами. Хорошо вести наблюдение, находясь в засаде, особенно днем. А ночью, когда больше смотришь вниз, чем вперед, чтобы не попасть в расселину, не оступиться, не подвернуть ногу на осыпи, когда голова занята мыслью, как бы выдержать до очередного привала, какое уж тут наблюдение! Да еще пользуясь далекими от совершенства приборами ночного ведения. Однако через этот прибор куда легче и просто разумнее наблюдать, сидя в засаде. Подполковник должен был быть где-то близко, на подходе, если, конечно, не погиб или где-то не затаился до времени, как был обязан предполагать командир.— Тимохин, Гамов, — позвал майор и, когда прапорщики подошли, распорядился: — Сейчас отправитесь, разумеется, скрытно, ты, Сергей, — кивнул он Гамову, — наверх к Малышеву, ты, Андрей, — вниз к Савченко с приказом. К Марьясину и Черных, как я уже распорядился раньше, они пошлют своих людей, а вы, не задерживаясь, обратно. Приказ таков. Этой ночью не идем, а остаемся на месте. Будем поджидать подполковника здесь. Наблюдать беспрерывно. Днем один отдыхает, двое бодрствуют. Ночью наблюдают все. Сейчас же сменить форму на афганские хламиды. Если придется брать беглеца, чтобы не прозвучало ни слова по-русски. А так как у нас местный язык знает только лейтенант Асадов, будем действовать молча. Чем черт не шутит, возможно он примет нас за моджахедов, к которым и удирает, и удастся взять его живым. Приказ должен быть выполнен неукоснительно. И все же спросите старших групп их мнение. Может быть, что-нибудь подскажут. Вы-то сами как думаете?— Думаю, это правильный приказ, — командир, — сказал Гамов. — Ночью на ходу много не высмотришь. Может и проскочить между группами. Опытный ведь человек, профессионал.— Поддерживаю, — кивнул Тимохин.— Хорошо. Выполняйте, — распорядился Кондратюк. — Переоденетесь, когда вернетесь.Он направился к Асадову, который внимательно осматривал в бинокль громоздящиеся впереди скалы.— Слушай, лейтенант, — заговорил Кондратюк.— Да, командир, — повернулся к нему Асадов.— Ты мог бы сойти за афганца в течение дня?— Конечно, — улыбнулся Мурад. — Я часто живу среди них.Асадов не был профессиональным разведчиком. Просто, учитывая его знание языков и то, что внешне он вполне мог сойти за афганца, однажды его заслали к моджахедам. Получилось удачно. С тех пор его и стали использовать как разведчика в стане врага. Но он не имел права ни перед кем раскрываться. Однако ему очень хотелось оказаться хоть чем-то полезным этому жестко и вместе с тем уважительно относившемуся к подчиненным командиру.— Считай, что ты этого не говорил, а я не слышал, — поняв, с кем имеет дело, сказал Кондратюк. — Тебя приказано использовать главным образом как переводчика. Но брать «языков» — дело хлопотное и неверное. Сам мог убедиться.Минувшим днем лейтенант Черных обнаружил и приказал достать к командиру испуганного оборванного, но в добротной шерстяной накидке пожилого афганца. Эта накидка и вызвала подозрение Кондратюка, хотя он допускал, что тот вполне мог снять ее с убитого им соотечественника, поскольку при нем имелся отличный кинжал. Такого рода убийства были нередки. Убивали и за меньшее, чем добротный плащ. Прежде всего майор хотел знать, почему и зачем пленный оказался здесь, на большой высоте, куда моджахедам забираться и в голову не приходило. Асадов задавал вопросы на фарси, таджикском, узбекском, попробовал даже на осетинском. Тот не переставая что-то говорил на непонятном языке. Лейтенант внимательно вслушивался. Но в конце концов только развел руками.— Ничего не понимаю, командир. Говорит на пушту, это ясно. В том языке не меньше двадцати племенных диалектов. У этого, кажется, гимзайский или афридитский диалект. Но от этого не легче. Нет, ничем не могу помочь.— На нет и суда нет, — оказал майор. — Свободен, лейтенант. Асадов отошел, но ему было слышно, как, понизив голос, командир давал указания Гамову, Тимохину и доставившему «языка» Игнатову:— Метрах пятистах позади мы прошли через расщелину. В ней замаскируете труп. Дотуда, конечно, пусть сам идет, не тащить. Не забудьте сверху забросать камнями. Сделайте все, как положено.Лейтенант понимал, что Кондратюк не хочет, чтобы он, Асадов, слышал этот приказ, и оценил его деликатность, но про себя усмехнулся. Вряд ли майору пришлось видеть и сотую долю тех, выходящих за пределы человеческого разумения зверств, которых насмотрелся он, находясь в стане моджахедов. К тому же, майор мог видеть лишь результаты, а не процесс, когда человек под немысленными пытками кричит так, как живое существо кричать не может, когда леденящие кровь звуки, от которых в прямом смысле слова начинают шевелиться и подниматься волосы, кажется, издает не горло, а вся разрываемая в муках плоть.Кондратюк достал карту.— Мы находимся вот здесь, — показал он. — За этой небольшой грядой, находится кишлак, в котором подполковник Жилин дал тебе одну из явок. Остальные кишлаки и явки, расположенные по нашему маршруту, позади, эта последняя, насколько меня сочли нужным информировать. Думаю, что надо воспользоваться ею. Может быть, повезет. И вообще, если содержатель явки ничего толкового не скажет, походи среди людей, посиди в чайхане, поспрашивай осторожненько. Хотя в этом деле не мне тебя учить. Тут слухи распространяются со скоростью ветра. И об этом ты лучше меня знаешь. Мне приказано посылать тебя на явки только в случае крайней необходимости. Считаю, что сейчас такой случай. Согласен?— Согласен, — кивнул лейтенант.— Как я понимаю, нельзя, чтобы эти люди, — Кондратюк посмотрел в сторону кишлака, — когда-нибудь тебя опознали.— Сейчас у меня внешность не та, что обычно, — сказал Асадов. — Не беспокойтесь.— До кишлака тебя проводит Тимохин, я будет ждать поблизости.— Не надо, — воспротивился лейтенант. — Если нас заметят вдвоем на подходе, а я приду один, может возникнуть любопытство, а вместе с ним и подозрение.— Что ж, тебе видней, — согласился Кондратюк. — Учти, ждем тебя до пяти часов. Не придешь, значит тебя взяли. И мы вынуждены будем отсюда уходить. Если просто задержишься по каким-то непредвиденным причинам, думаю, тебе не надо подсказывать, как оттуда выбираться и куда идти.— Понял, командир.— Возьми под халат пистолет с парой запасных обойм, две гранаты. А теперь переодевайся и иди без дополнительных напутствий. По себе знаю, что они только расслабляют.Майор взял у лейтенанта бинокль и сменил его на наблюдательном посту.Тимохин с Гамовым возвратились, когда Асадов уже ушел.— Что думают о приказе старшие групп? — спросил Кондратюк.— Михаил Владимирович, — почтительно назвал Марьясина полным именем Тимохин, — считает, что это правильное решение. Савченко сомневается, — ухмыльнулся он. — Конечно, вперед — это же ближе к дому.— Дмитриевич сказал: «Правильно». Юрий Антонович передал через связного, что предпочел бы активные действия, — доложил Гамов.— А идеи? — спросил командир и, видя непонимание на лицах прапорщиков, с легким раздражением пояснил. — Свои предложения кто-нибудь высказал? Я ведь для этого и интересовался их мнением, а не для того, чтобы они обсуждали приказ.Тимохин с Гамовым переглянулись и одновременно пожали плечами.— Понятно, — сказал командир и обратился к Тимохину. — Сейчас переоденешься в афганца и получишь задание. Давай по быстрому, Андрей.Когда Тимохин предстал перед командиром в широких потертых шароварах, заношенном халате, затасканных ботинках, слегка грязноватой, одним концом спускавшейся на грудь чалме, Кондратюк окинул его внимательным взглядом и с улыбкой спросил:— Где твое спецоружие?Андрей откинул полу халата, под которым на поясе из ножен торчала ручка десантного ножа.— Лейтенант Асадов ушел в кишлак пообщаться с местным населением, — сообщил командир. — Ты будешь его страховать. Спустишься до тропы, выберешь место, откуда лучше всего просматривается селение, замаскируешься и будешь наблюдать. Автомат разрешаю использовать лишь в том случае, если не будет другого выхода. Заметишь что-нибудь подозрительное, сразу возвращайся с докладом. Все. Иди.В середине дня обладавший великолепным слухом прапорщик Владимир Омелин, на этот раз выполнявший роль радиста при командире, доложил Кондратюку, что снизу от тропы донесся какой-то неясный шум.— Какого рода шум? — спросил майор.— Пожалуй, удары о камни чем-то тяжелым и, кажется, голоса, — с сомнением ответил Омелин.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36