А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Хочешь, я тебе скажу что-то очень важное? — спросила она.
— Конечно.
— Никогда не предполагала, что ты будешь таким... — Плохо, что ты не обладаешь даром предвидения.
— Я тебе не нравлюсь? — кокетливо улыбнулась Маша.
— Конечно... — Эдик выхватил ее из-под одеяла, обнял и снова начал носить по квартире. Сквозь шторы пробивалось неяркое сентябрьское утро.
— Мне холодно, — сказала Маша. — Давай оденемся.
Они сидели за столом, на который падали первые лучи солнца, и ели, откусывая по крошке от ломтиков хлеба, разрезав кусочек мяса на две половины.
— Ты мужчина, тебе надо больше, — сказала Маша и отломала от своего хлеба.
— Не делай этого, если не хочешь поссориться, — строго заметил Эдик.
— Не хочу... — Маша проглотила сама кусочек, который предлагала Эдику и пожаловалась: — Вот уж действительно нет на земле справедливости. Все друзья знают тебя как хорошего поэта, а я не слышала ни одного стихотворения. Не любишь ты меня.
— Ошибочный диагноз, — улыбнулся Эдик,
— Тогда прочти, что ты мне посвятил.
— Все, — серьезно сказал Эдик и встал из-за стола. — Все, что я написал, а написал я немного, все посвятил тебе. Собственно, если б не ты, не было бы этих стихов вовсе, Я пишу потому, что ты есть на свете... А про любовь... Я потом расскажу людям про нашу любовь... позже. Хорошо? А сейчас хочешь, я прочитаю Маяковского. Помнишь «Флейту-позвоночник»?
Из тела в тело
веселье лейте.
Пусть не забудется
эта ночь никем.
Я сегодня буду
играть на флейте
на собственном позвоночнике.
— Мне это не нравится, — сказала Маша, — Разве это поэзия? Хирургия...
Спасение первой группы выздоравливающих бойцов и командиров воодушевило Кузнецова и его друзей. Если первая, а затем и вторая группы ушли к партизанам с помощью Григория Саввича, то позже повозку Эдика встречали на Мышаковке совсем незнакомые мужчины и женщины. Они называли пароль, установленный Кузнецовым, и уводили раненых в укромные места, где они могли переодеться, а затем с помощью связных уйти к партизанам в окрестные леса.
Были и такие, что оставались в городе. Для них Кузнецов доставал через своих товарищей паспорта и передавал Эдику. Эдик вручал их кладбищенскому сторожу дяде Васе или прямо в руки освобожденному.
К услугам Григория Саввича прибегали еще раз, когда надо было вывезти самый крупный тайник оружия из дровяного сарая.
Поздним сентябрьском вечером Григорий Саввич привез во двор больницы машину дров. Эдик показал, как лучше подъехать к сараю, и работа закипела. Сброшенные за какие-нибудь полчаса дрова не вызвали ни у кого интереса. Между тем наступил самый ответственный момент, когда оружие надо было из подпола перегрузить в кузов. Эдик с Машей заранее сложили его в мешки. Они были тяжелыми и горбатыми — сразу бросалось в глаза, что в мешках не картошка и не зерно. Пришлось набивать их еще и соломой, которую привез с собой Григорий Саввич. Шофер с Эдиком затянули мешки в кузов, присыпали оставшейся соломой, и Григорий Саввич уехал. Оставалось еще оружие на чердаке хирургического корпуса, который находился под охраной.
А назавтра в полдень призошло событие, которое весьма озадачило Эдика. Из приемного покоя в палаты первого корпуса терапии в сопровождении Маши прошел Милявский. Он почти не изменился. По-прежнему четким полувоенным был его шаг, голову он держал высоко, горделиво сверкая стеклышками пенсне. Эдик хотел было подойти и поздороваться с Ростиславом Ивановичем, но сдержался, А вдруг это знакомство в больнице будет неприятным для Милявского или для Эдика? Чтобы не встретиться с Милявским, Эдик повернулся спиной и закурил. Он вспомнил, что в ночь, когда они переписывали истории болезни, Сергей бросил в адрес Милявского уничтожающую реплику. Может, в ней отразилось ревнивое отношение Сергея, который не мог простить Милявскому его увлечение Верой. Может, Сергей был прав, подозревая Милявского в предательстве. Так или иначе Эдик решил, что поступил правильно, не бросившись приветствовать Милявского на территории больницы. Он забеспокоился, чтобы не проговорилась Маша, узнав, что больной — в прошлом преподаватель института. Он нетерпеливо ждал ее на скамье.
Маша вышла на крыльцо и сразу заметила, что Эдик чем-то обеспокоен. Она села рядом, осмотрелась и тихо спросила:
— Что случилось?
— Ты только что проводила в палату одного человека.
— Ростислава Ивановича Милявского — сотрудника городской управы.
— Он бывший преподаватель института.
— Ну и что?
— Мне кажется, будет лучше, если мы с ним здесь не встретимся...
— Почему?
— Видишь ли, Сергей о нем говорил плохо. Он болен?
— Чепуха. Обострение холецистита. Съел что-то жирное. Ложиться с этим в переполненную больницу глупо.
— Он не так глуп, как ты думаешь. Давай условимся— ты о нем ничего не знаешь, меня здесь нет, а понаблюдать за ним придется...
Первое время Маша ничего интересного не сообщала. Говорила только, что Милявский категорически отказался от больничного белья и носил домашнюю полушерстяную пижаму темно-серого цвета. Чаще всего она видела его за чтением или во время бесед с соседом по палате Юровым.
— Он не знает, что Юров капитан Красной Армии?
— Думаю, нет.
— А что он читает?
— Дюма. «Трех мушкетеров».
На этом о Милявском забыли. Надо было вывезти очередную группу выздоравливающих из хирургическое го корпуса. Все шло как обычно, если не считать, что повозку нагружали из морга. Тот, кто должен был выйти за колючую проволоку, был вынесен из палаты еще с вечера и отлеживался ночь среди умерших.
Когда повозка была заполнена и санитар Гогия набросил брезент, из-за угла корпуса Эдик увидел, что на дворе больницы под деревьями сидит Милявский и читает. Ехать надо было мимо, и Эдик неизбежно встретился бы с Милявским лицом к лицу. Он заскочил в перевязочную, почти вырвал из рук незнакомого санитара кусок марли и сделал себе повязку на лицо.
— Что, брат, дух идет от нашего брата? — сочувственно бросил санитар.
— Спасу нет! — ответил Эдик,
Как всегда, повозка медленно выехала через оплетенные проволокой ворота, как всегда, Эдик степенно шагал вслед.
Милявский оторвался от книги и провожал печальное шествие долгим пытливым взглядом. Узнал или не узнал? Что думал он, кандидат наук, глядя на этих людей, ушедших из жизни?
Эдик услышал, как Милявский обратился к Гогия, который шагал позади:
— Послушай, голубчик, это покойники?
— Так точно, — бросил Гогия.
— А сколько человек вы грузите на такую повозку?
— Не деньги, не считал, — огрызнулся санитар.
«И зачем это ему? — подумал Эдик. — Везут и везут. Читай себе своих „Трех мушкетеров“ да поправляйся от холецистита. А что, если... — Эдик похолодел от мысли, которая неожиданно пришла к нему. — Что, если кто-нибудь проверит, сколько вывезено и сколько похоронено? Надо обязательно сказать Маше, посоветоваться с Кузнецовым — способ спасения выздоравливающих становится весьма рискованным».
В тот день Эдик был угрюм и неразговорчив. Гогия, который возвращался с Мышаковки в хорошем расположении духа, все допытывался:— Что нос повесил, дорогой? Ты считал, — снижал он голос до шепота, — сколько людей спасли мы с тобой под руководством главного врача? Придет время — они нас обязательно вспомнят. Правда, удобств при этом не было, но все-таки... Не забудут нас ребята, обязательно вспомнят.
Эдик сидел на повозке, свесив ноги. Колеса трясло на булыжнике. В другое время Эдик шел бы пешком, а сейчас вопрос Милявского, с которым он обратился к Гогия, лег неожиданной тяжестью. Хотелось отдохнуть и подумать.
А Гогия словно прорвало:
— Представляешь, что кто-нибудь из наших крестников станет за войну известным генералом. Весь мир будет знать, что мы с тобой спасли ему жизнь. Ты спросишь откуда? Он напишет об этом в своих воспоминаниях. Нас разыщут и, наверное, наградят. А?
— Ох, и болтун ты, Гогия!
— Не обижай меня, дорогой. Хотел тебя немножко расшевелить. Но вижу — не помогает...
В больнице Эдика ждали новости еще более тревожные.
Капитан Юров рассказал Маше, что новый больной оказался очень интересным собеседником и по характеру человеком общительным.
— Что между ними произошло?
— Ничего особенного. Милявский перед обедом достал из тумбочки пузырек спирта, поделился с Юровым, рассказал ему о себе, очень хвалил город, в котором жил и работал. Жалел, что война многое разрушила. Спросил Юрова, уцелел ли его дом и на какой улице живет он в Могилеве. Юров ответил, что нет у него, наверное, ни дома, ни семьи, потому что в противном случае к нему давно пришла бы жена. Адреса своего он не назвал, потому что плохо знает город.
— Милявский мог догадаться, что Юров не местный, — предположил Эдик. — А раз не местный, значит, военный, а если военный, то почему в общей палате. Начинается серия вопросов, на которые отвечают только после ареста.
— А что, если ты вообще ошибаешься в этом своем преподавателе? Милявский полюбопытствовал насчет груженой повозки, ты насторожился. Угостил спиртом соседа по палате — ты определил крамолу.
— А почему он, такой здоровый лоб, не был вместе с нами в ополчении? Где он отсиживался, когда Устин Адамович держал с ребятами оборону на валу? А теперь, видите ли, он жалеет, что погибли многие достопримечательности города. Нет, нет, сегодня же расскажу Владимиру Петровичу об этом холецистите. Я думаю, пока он здесь, надо ухо востро держать...
Вечером Эдик и Маша зашли к Сергею. Вера поставила чай, положила на блюдце по хлебному сухарю. Эдик не знал, с чего начать.
— Ой, ребята, как вы похудели! — всплеснула руками Вера.
— Похудеешь... — Проворчал Эдик. — Работы с утра до позднего вечера, а тут еще один наш общий знакомый объявился — вот мы и пришли посоветоваться.
— Кто такой? — спросил Сергей.
— Милявский.
Вера и Сергей переглянулись.
— В истории болезни записался работником городской управы, — сообщила Маша.
Сергей задумался.
— Это не столь важно, — заметил он. — Важно знать, опасен он или не опасен.
— Вот именно, — согласился Эдик.
— Держитесь от него подальше, — вспыхнула Вера. — Такой человек, как он, способен на любую подлость.
Сергей вспомнил:
— Мы с Верой ликвидировали на чердаке его дома диверсанта. Так знаете, что он нам сказал? Что мы это сделали напрасно, потому что, когда город возьмут, у него могут быть из-за этого неприятности.
— Все ясно, — хмуро сказал Эдик. — Лучше всего его убрать.
— Не горячись, — успокоила его Маша. — Я предупредила Кузнецова, попросила Юрова быть осторожнее.
— Может быть, ты и права, — согласился Сергей. — Тут у меня тоже закавыка с одним типом. И пока не знаю, свой он или не свой. Так что потерпим.
— А ты поправилась, — уходя, шепнула Вере Маша. — Боюсь, не ко времени все это... — Волков бояться — в лес не ходить. — Маша крепко пожала Верину руку...
Прошло несколько дней, Милявский не вызывал особых подозрений. Он по-прежнему почитывал своих мушкетеров, иногда болтал со смазливой статисткой из регистратуры, слесарем-водопроводчиком, пробовал поговорить с Юровым о жизни.
По рассказу капитана это выглядело приблизительно так.
—Я несколько лет подряд читал своим студентам всеобщую историю. Естественно, знал ее назубок. И для себя лично сделал один вывод — во все времена и эпохи историю делала сила.
— Например? — интересовался Юров.
— Возьмем французскую революцию 1871 года. Парижская коммуна пала, потому что сила была на стороне Тьера. В Отечественную войну 1812 года Кутузову удалось сохранить свои силы и он победил Наполеона. В Октябрьскую революцию 1917 года Ленин создал превосходство в силе. А вот нынешний вождь проморгал. У Гитлера огромное преимущество? А наша сила где? На одном только Луполове, говорят, более двухсот тысяч. Вот так...
— Значит, все?—спрашивал Юров, сдерживая закипающий гнев.
— Значит, все, — резюмировал Милявский. — Москва и Ленинград пали. Наша песенка спета...
Эдик терпеливо выслушивал Машу.
— Все ясно с Милявским.
— И, кажется, ясно с хирургическим корпусом, — говорила Маша. — Кузнецов сообщил — закрывают его. Кого можно было — списали, остальных переводят в Луполово.
— Это смерть.
— Кузнецов хочет вывезти последнюю партию, Эдик задумался.
— Найди Юрову пузырек спирта, пусть в этот день угощает Милявского, чтоб не торчал у ворот...
Дня через два Милявский выписался, а на третий день пришел кладбищенский сторож дядя Вася и рассказал, что гитлеровцы раскопали последнюю могилу и, обнаружив только два трупа, сделали снимок и уехали.
Эдик нашел в палате Машу и вызвал в коридор,
— Провал, моя маленькая. Немедленно передай Кузнецову, чтобы уходил. Немцы обнаружили, что на кладбище...
Маша как-то съежилась, собралась в комочек, словно зверек, приготовившийся к прыжку.
— Быстрее домой, — сказала она. — Быстрее, Только возьми из тайника комсомольские билеты,
— А ты? — спросил Эдик.
— Я ничего не знаю и к хирургическому корпусу отношения не имею. Быстрее домой. А я к Владимиру Петровичу... там же вычеркнем тебя из числа санитаров больницы. Чтоб никаких следов...
Они торопливо шли по двору,
— Я буду вечером у тебя дома.
— Жди, — бросила Маша, направляясь в контору. — И уходи. Чтобы духу твоего не было...
Светлана Ильинична встретила Эдика настороженно. Она привыкла, что молодые всегда приходили вместе. Тогда она накрывала на стол, садилась на диван за вязанье, а сама краешком глаза наблюдала за Машей и Эдиком.
— Ты что ж это сегодня так рано и один?
— Надоела эта больница до чертиков. Что, я места себе не найду? Возись с больными да покойниками. Сил нет.
Светлана Ильинична внимательно посмотрела на Эдика.
— Ой, что-то ты крутишь... Не случилось ли чего с Машей?
— Ну, что вы!... — воскликнул Эдик, и в голосе его прозвучал испуг. — Вот пришел, чтобы дождаться ее с работы.
— Ну, ну... — успокоилась Светлана Ильинична, — Ужином не угощаю. Вдвоем вам будет веселей.
Эдик вышел на кухню и закурил.
— Да ладно уж, кури в гостиной, — позвала Светлана Ильинична.
Эдик взял на кухне старое блюдце под пепельницу, снял с этажерки первую попавшуюся книгу и сел на диван. Курил, молча листая страницы. Кажется, это были мифы древней Греции.
Светлана Ильинична посмотрела на ходики, потом на Эдика, — Вот так и будем молчать?
Эдик погасил папиросу, встал, положил на этажерку книгу:
— Я пойду встречу.
— Бежишь? Не пущу. Вдвоем и ждать и горевать легче.
— Поймал вас на слове, — слабо улыбнулся Эдик, стараясь перевести разговор в другое русло. — А почему вы против того, чтобы мы поженились?
Светлана Ильинична подошла к Эдику, обняла его за плечи и расплакалась.
— Вы и без моего дозволения... что я, слепая или не мать своей дочери? Только сам посуди, разве сейчас такая пора, чтобы свадьбы играть? Вот сижу, а сердце кровью обливается... знаешь ведь, что дороже Маши у меня никого на свете нету...
В сенях стукнула дверь. Светлана Ильинична торопливо вытерла глаза ладонями, точь-в-точь как Маша, и бросилась навстречу. Маша вошла нахохлившаяся, даже сердитая.
— А мы заждались! — бодро воскликнула Светлана Ильинична.
— Вижу, — сказала Маша, — по глазам...
— Это от керосиновой лампы, — улыбнулась Светлана Ильинична. — Никак привыкнуть не могу. Глаза режет... — и вышла на кухню.
— А у тебя почему глаза сухие? — Маша прильнула к Эдику.
— Ну что там?
— Поздно. Взяли Юрова, Кузнецова и Пашанина.
— Неужели Милявский?
— Это надо проверить.
— Ну, голубки, хватит ворковать. Идите к столу. — Светлана Ильинична поставила картошку в мундирах и сковороду мелко порезанного жареного сала.
— Королевский ужин! — воскликнул Эдик, потирая руки.
— Перестань! — Маша укоризненно посмотрела на него.
— А ты не шипи на моего любимого зятя, — вступилась Светлана Ильинична. — Подумаешь, обиделась, что не захотел работать в твоей больнице. И правильно сделал. Здоровый парень с высшим образованием и в санитарах...
Маша посмотрела на Эдика, на мать и догадалась:
— Я ему давно говорила. Не уходил. Ревновал, наверное...
— Ох, какие ж вы еще дети! — вздохнула Светлана Ильинична. — Думаете, я поверила вашим сказкам? Говорите начистоту — кого надо выручать — Эдика или тебя?
— Мы пока в стороне, — хмуро сказала Маша, — а вот наших врачей сегодня взяли в ЕЛ.
— Зачем тебе рисковать? Продали их, продадут и тебя. Уходи, доченька, пока не поздно.
— Нет, мама, я сейчас не уйду. Арестованные не выдадут никого. Я уверена.
— Что ты молчишь, Эдик? Твоя любовь сама лезет в петлю, а ты молчишь?
— Маша права. Стоит ей только уйти, как в гестапо сразу поймут, что она тоже...
— А ты? Ты ведь ушел?
— Мама, я была там с самого начала, а Эдик — человек случайный. Там даже фамилия его нигде не числится. Поняла?
... Утром Эдик проснулся и с облегчением подумал, что сегодня торопиться некуда. Он лежал и смотрел на старые потемневшие обои.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47