А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Можешь?
На фронте мне приходилось часто, чуть ли не ежедневно, писать небольшие публицистические фельетоны «с огоньком». Я ответил:
– Попробую.
– Чего там пробовать, – возразил редактор, – садись и пиши. Сколько тебе? Час?
«Э, нет, друг, – подумал я, – так дело не пойдёт!» Я сказал:
– Три часа, не меньше.
Мне поставили стол рядом со столом Андрюшина. Мой вче­рашний проводник был уже на своём месте и радостно улы­бался мне навстречу.
– А передовая-то, – подмигнул он мне, – вчера прошла без единой поправочки. Здорово!
Он, видимо, умел замечательно радоваться за других.
– Сумел подобрать материал, вот и получилось, – сказал я Лндрюшнну, переходя на «ты». – Написать – это дело тех­ники, навыка. Скажи-ка, где мне посмотреть подборку, которая идёт в завтрашний номер?
– У секретаря, – быстро ответил Андрюшин. – Я сейчас принесу.
Он выбежал из комнаты и через минуту вернулся с подбор­кой. Я стал читать. Материалы были действительно интерес­ными. Бывшие фронтовики-офицеры – командиры рот, ба­тальонов, взводов – и рядовые солдаты, ныне рабочие, брига­диры, мастера и начальники цехов, рассказывали о своей мирной, созидательной работе. Мне бросилось в глаза, что при всей значительности материал бесспорно выиграл бы, если бы был подан в менее однообразной форме.
«Надо так суметь написать подвал, – подумал я, – чтобы оживились и эти однообразные материалы».
Через час подвал был готов. Я перечитал его. Получилось как будто неплохо. Я отнёс рукопись на машинку.
…Странное, давно забытое чувство с каждым днём все боль­ше и больше охватывало меня.
У каждого человека есть старые впечатления, мирно спя­щие под напластованиями последующих лет. И когда что-либо снова вызывает их к жизни, с ними вместе возвращается юность. Она на какой-то – иногда очень-очень короткий срок – разглаживает на лице морщины, заставляет сердце биться сильнее…
Много лет тому назад, когда я был ещё совсем мальчиш­кой, мне довелось поступить на завод.
Шли первые годы первой пятилетки. Главное заключалось не только в гигантских строительных планах и в начавшемся уже их осуществлении. Главное было в изменении людей. Люди, самые разные по возрасту и характеру, становились энтузиа­стами. Пятилетка стала не только служебным, но и так назы­ваемым частным делом людей. Незаметно, в очень короткий срок и как-то совершенно естественно она сделалась мерилом дружбы, любви, смелости, таланта и многих других проявлений человеческой натуры.
Завод, на который я тогда поступил, был огромным комби­натом. Он выпускал самые разнообразные вещи – от победи­товых резцов до электроламп. В нашем цехе делали электро­лампы. Рано утром мы, молодые рабочие, собирались в конт­рольном цехе. Мы нарочно приходили на завод за полчаса до смены, чтобы успеть встретиться в контрольном. Это была огромная комната, в которой день и ночь горело не менее де­сяти тысяч ламп. Здесь они проходили испытание на продол­жительность горения.
Представьте себе это зрелище: десять тысяч установленных длинными рядами горящих ламп! Здесь было тепло, почти жарко, и так приятно было забежать сюда с мороза. Все в этой комнате выглядело по-волшебному необычно, – мудрено ли, что мы, мальчишки, так стремились сюда? Нам казалось, что все самое важное в нашей жизни заключено в том заводе и, больше того, что мы отвечаем, всерьёз отвечаем за всё то, что делают на этом раскинувшемся на километры заводе тысячи рабочих.
В те дни я был только подручным электромонтёра, а мои товарищи, участники наших сходок в контрольном, были под­ручными слесарей, токарей, прессовщиками вольфрама или тянульщиками молибденовых нитей. Со стороны наши сборища напоминали совещания у директора завода или что-нибудь в этом роде.
Мы обсуждали работу цехов, яростно критиковали началь­ство, распределяли обязанности в отряде «лёгкой кавалерии», спорили о том, какой бригаде поднести «верблюда» – символ плохой работы.
Страна переживала трудности, но мы не унывали. «Суп с головизной» – неизменное первое в меню заводской столо­вой – нас вполне устраивал. Взрослые люди, рядом с которыми мы работали, жили так же. Вместе с ними мы приезжали на завод за час до работы и уходили с завода поздно ночью. То было чистое, без копоти, горение.
С тех пор прошло много лет, и каких лет! Эти годы, и осо­бенно годы войны, отодвинули, заслонили далёкие ощущения юности. Но странное дело: уже теперь – это было в конце третьей недели моей работы на заводе, – войдя в мартеновский цех, где, точно таран, бросалась на мартен завалочная машина, я вдруг испытал то самое, давно забытое ощущение, которое охватывало меня, когда много лет назад я торопливо вбегал в цех контрольных ламп.
Да-да, это было то же самое ощущение тепла и какого-то деятельного, нервного ожидания, ощущение того, что вот здесь-то и есть настоящее и сюда надо стремиться. Я не сразу отдал себе отчёт во всём этом. Сначала было только одно: воспоми­нание о той комнате, сверкающей накалённым светом, и ощу­щение себя каким-то другим, более молодым и смелым.
…Работа в редакции мне нравилась, и отношения с коллек­тивом у меня были прекрасные. Мою фамилию уже знали на заводе, по крайней мере так уверял меня Андрюшин, который весь день пропадал в цехах.
Каждое утро мы вместе с Лидой уезжали на завод, на дню я обязательно два-три раза забегал к ней в лабораторию, но домой часто возвращался один: Лида задерживалась на работе до позднего вечера.
В течение последних дней мы изготовили ещё несколько конструкций индукторов. Мы приобрели уже большой опыт в этом деле.
Одна из этих конструкций показалась нам очень подходя­щей для закалки «лесенки», и мы решили снова попробовать закалить эту деталь…
В тот вечер к нам в лабораторию зашёл Иванов. Высокий, чуть сутуловатый, в прожжённой, надвинутой на лоб кепке, он прошёл прямо в комнату, где сидели мы с Ириной, и угрюмо спросил, не здороваясь:
– Ну как? Все пятнышки? Не даётся сталь. А?
Ирина раздражённо пожала плечами. Она могла говорить, не теряя самообладания, о чём угодно, кроме закалки.
– А ты не злись, инженерша, – успокоил её Иванов. – Да­вай-ка вечером покалим. Может, заговорю я твою сталь.
– Иван Иванович, вы этим делом не шутите, – заметила я, – мы места себе не находим четвёртый месяц.
Иванов промолчал.
– Но в чём же твой секрет, Иваныч? – разволновалась Ирина. – Что ты хочешь сделать?
– Сталь хочу закалить, и чтобы без пятен, – пробурчал Иванов.
Ирина пожала плечами.
– Как ты полагаешь, додумался? – спросила она меня, когда Иванов ушёл.
– Кто его знает, – ответила я. – Ты ведь Иваныча знаешь. Только мне кажется, что если он сам пришёл и так опреде­ленно сказал, значит…
– Неужели выйдет? – мечтательно проговорила Ирина, отодвигая в сторону микроскоп, в который разглядывала срез металла. – Я просто представить себе не могу, что завтра про­снусь – и первая моя мысль не будет связана с неудачей.
Мы едва дождались вечера. Пришли к агрегату и подгото­вили все для закалки.
Появился Иванов. Он ничего не сказал, только сдвинул па затылок кепку и оглядел нас и всё, что было в этой комнате, своими маленькими колючими глазками.
– Ну, – нетерпеливо крикнула Ирина, подбегая к нему, – ну, говори, что делать, Иваныч?
– Это я с тобой хотел посоветоваться, что делать, – отве­тил Иванов, присаживаясь на подоконник.
– Иваныч! – в отчаянии воскликнула Ирина.
Лицо старика как-то незаметно изменилось. Не дрогнул ни один мускул. Иваныч не улыбнулся, а прищурился, но вне­запно во взгляде его мелькнуло что-то отечески доброе. Впро­чем, может быть, мне это только показалось.
– Лет сорок тому назад, – спокойно начал он, не обращая никакого внимания на наше разочарование, – служил я у хозяина. Получили мы заказ на деталь машины. Заказ был до­рогой, важный, и условие было: закалить деталь так, чтобы комар носа не подточил. Ну, закаливали, конечно, огоньком, без всяких там штучек-дрючек. – Иванов усмехнулся. – Хо­зяин по целковому на брата обещал, если заказ как следует выполним. Ну, закалили, не впервой. Отправили заказ. На дру­гой день его к нам обратно: не соблюдено, говорят, условие. Пятна.
Я увидела, как вздрогнула Ирина, когда Иванов произнёс это слово: пятна.
– Пятна, значит. Хозяин на себе волосы рвёт. Раньше на эти пятна и внимания бы никто не обратил, а тут особый за­каз, для точной машины… Ну, мы опять калим, из огня, зна­чит, в воду – и все пятна… И вот тогда подручный мой, Санька Волков, мне и говорит: «Дядя, говорит, Ваня, а что, если нам не в воде закаливать, а в чём другом?» Я на него цыкнул: «В киселе, говорю, для тебя калить аль в вине, может?» А он пристал: «Не в воде, не в воде, говорит, надо».
– А в чём же? – в один голос выкрикнули мы с Ириной.
– Ну, думаю, была не была, дай попробую, – продолжал Иванов. – Заменили воду, стали закаливать – и нет пятен.
– Чем, чем заменили воду? – закричала Ирина.
И вот тут лицо Ивана Ивановича приняло растерянное, ви­новатое выражение. Он потёр что-то между ладонями и сказал совершенно необычным тоном:
– Не помню, Аринка, не помню. Сорок лет прошло. И не по моей ото теперь специальности. Это уж ты додумывай. А только не вода была, не вода!
Мы с Ириной переглянулись. Было ясно, о чём говорил Ива­нов. Он предлагал использовать вместо воды щёлочь, она да­вала менее плотную, чем вода, паровую рубашку вокруг зака­ливаемой детали. Иванов, не будучи термистом, думал, что открывает нам нечто новое. Но в этом не было никакого сек­рета: мы и сами прекрасно знали свойства щёлочи. Однако грубоватая и вместе с тем душевная заинтересованность Ива­ныча в нашем деле была так искренна, что мы выслушали его без тени улыбки.
В прошлом мы не раз пробовали заменить воду щёлочью, но нас подводила конструкция индуктора. Сегодня у нас был новый индуктор, хитроумно облегающий все выступы «ле­сенки», и, таким образом, напоминание Иваныча о щёлочи ока­залось весьма своевременным.
Щёлочь хранилась в лаборатории.
Я выбежала из комнаты и понеслась по заводскому двору в лабораторию. Почти у самых дверей наткнулась на Каргина. И, точно девочка, закричала:
– Василий Степанович, мы додумались, додумались нако­нец! Сейчас ставим опыт.
Не слушая его ответа, я одним махом взбежала по лестнице и уже через минуту примчалась обратно с пакетом щёлочи в руках.
– Включай! – крикнула Ирина.
Я помедлила, наверно, не дольше двух секунд. У меня за­хватило дыхание, и я просто была не в силах нажать пусковую кнопку.
– Да в чём же дело? – нетерпеливо спросила Ирина.
Включила ток. Отошла в сторону. Я просто была не в со­стоянии глядеть на закалку, но, даже не глядя на агрегат, я видела, чувствовала, как появляется красный венчик на зажа­той в индукторе детали. Я была в таком состоянии, что, не удайся наш опыт, разревелась бы, послала все к чёрту и, по­жалуй, подала бы заявление о переводе меня из лаборатории в цех. «Да скорее же, скорее! Почему она не спускает деталь в щёлочь? Уже пора», – подумала я и всё-таки не выдержала и обернулась.
Края схваченной индуктором «лесенки» были уже не крас­ными, а белыми. Ирина стояла у агрегата, не спуская с детали глаз, и в зрачках её отражались светлые огоньки. Иванов по-прежнему спдел на подоконнике, только весь подался вперёд.
И вдруг Ирина дёрнула за рычаг. Раздался стук падающей в бак детали, пар заполнил комнату, потом рассеялся. Мы стояли у закалочного бака.
Я подхватила из бака цилиндр и понесла его к прибору Роквелла. Когда алмаз стал давить на металл, мне неудержимо захотелось как-то облегчить его давление, я, кажется, готова была подложить свою руку, только чтобы алмаз не давил с та­кой силой на металл.
На этот раз стрелка индикатора не прыгала. Она показывала равномерную твёрдость металла.
– Этого мало, – подчёркнуто спокойно проговорила Ири­на, – проверим дальше.
Я, конечно, поняла её. Прибором Рбквелла не везде можно было проверить равномерность закалки, а Ирина хотела абсо­лютной уверенности.
Мы приближались к победе.
Первым нарушил молчание Иванов. Он сказал:
– Ну вот, значит, то щёлочь была.
– Иваныч, – воскликнула Ирина, и в голосе её слышался яе то упрёк, не то восклицание, – какой же ты чудесный чело­век! Что же ты нам раньше не помог?
Но Иванов уже стал прежним Ивановым. Кепка его – я и не заметила когда – снова оказалась низко надвинутой на лоб, и уже ничего, кроме больших усов, не было видно.
Он бросил:
– Только у меня и делов. – И, не прощаясь, вышел из комнаты.
В дверях Иванов столкнулся с Каргиным. Василий Степа­нович посторонился, пропуская Иванова, и что-то сказал ему в коридоре. Затем он вошёл к нам в комнату.
– Василий Степанович, – обратилась я к Каргину (мне очень хотелось сообщить ему первой), – а ведь мы добились всё-таки. Вот посмотрите. – И я протянула ему закалённую деталь.
Каргин внимательно рассмотрел металл, улыбнулся и сказал:
– Ну вот, видите.
В этот момент я посмотрела на Ирину, и мне показалось, что она изменилась, помолодела, что ли, и стала выше ростом. И в лице её было что-то красивое и, пожалуй, упрямое. Я по­думала, что вот именно так выглядел Андрей Фёдорович, когда Саша очнулся после шока.
– Ну вот, Ира, – проговорила я, – завтра утром у тебя уже не будет той мысли.
Ирина промолчала, точно не слышала моих слов, но Каргин спросил:
– Что такое? Какой мысли?
– Ирина говорила, что каждое утро, как только просы­пается, первая мысль, которая приходит ей в голову, – мысль о неудаче. Вот я и сказала, что теперь её первой мыслью будет мысль об успехе.
Каргин покачал головой:
– Вы в этом уверены? А я – нет. Ведь вам ещё так много надо сделать. Надо доказать, что закалка применима в повсе­дневной работе завода, и здесь вас ждут трудности.
«Что он такое говорит? – раздражённо подумала я. – Вме­сто того чтобы поздравить нас с успехом, – ну если не нас, то хоть Ирину, которую он любит, – этот человек говорит о новых трудностях». Я спросила:
– Так, значит, только трудности, неприятности, разочаро­вания и снова трудности?
– Нет, – спокойно ответил Каргин, – и радость победы.
Я заметила, как он дотронулся до руки Ирины и вышел.
Мы открыли окно. Были видны Нева, и плывшая по ней ма­ленькая моторная лодка с едва заметным красным фонариком на носу, и прибрежный гранит, словно подножие скалы, вы­ступающей из тумана.
На окнах мелькали отблески огней мартеновского цеха, рас­положенного рядом с нами, и стекла время от времени вздра­гивали от далёких ударов электромолота.
Я чувствовала усталость, и Ирина, наверно, чувствовала то же самое.
Мы стояли молча и смотрели на спящий город.
И вдруг Ирина, обернувшись ко мне, проговорила тихо-тихо, не шёпотом, но ещё тише, одними губами:
– Ты знаешь, Лида, что-то происходит. Кажется, я влю­билась.
Я не представляла себе, никогда не могла представить, что Ирина сможет произнести эту фразу и вообще признаться в этом, и, услышав её, испугалась, точно сама вместо неё произ­несла эти слова.
Я молчала, не зная что сказать. А Ирина смотрела на меня в упор своими заблестевшими вдруг глазами и говорила голо­сом, ставшим опять, как когда-то, хрипловатым:
– Ну, спрашивай, спрашивай, почему же ты не спра­шиваешь?
И тогда я ответила:
– Я знаю, Ира, я все давно знаю.
Она опустила голову, провела рукой по стеклу и сказала, смотря куда-то вниз:
– Вот как это странно, как всё это странно… Я и сама не ожидала, я просто не знаю, как всё это получилось со мной… Ведь мы, кажется, никогда и не говорили ни о чём, кроме ра­боты. Я думала, что мне все это уже недоступно, все умерло, совсем умерло… Ведь так может быть, Лидуша? Ну, скажи: ведь это может быть?
«Ещё бы!» – подумала я и молча кивнула.
– Нет, с ним не легко. Наоборот, мне трудно, мне кажется, что он всё время идёт в гору и тянет меня за собой и помогает только тогда, когда я уже совсем выбиваюсь из сил. И всё-таки я пошла бы за ним куда угодно. Мне кажется, он видит там, впереди, то, чего я ещё не вижу, и мне тоже хочется все, все увидеть…
Она говорила торопливым, срывающимся шёпотом, скорее для себя, чем для меня, комкая и глотая слова, не договаривая своих мыслей.
– Когда же ты почувствовала все это? – тихо спросила я.
– Не знаю, – ответила Ирина, – не знаю, но, когда почув­ствовала, мне стало сразу радостнее жить.
Неожиданно для себя я снова спросила её:
– Но как же всё произошло? Ведь вы с ним почти не ви­дитесь.
Я тут же поняла, что это был глупый вопрос. Но Ирина, видимо, не расслышала его, она была чересчур поглощена своим счастьем…
Через неделю Ирина стала женой Каргина.
В первый раз – хорошо помню – я почувствовала это, воз­вращаясь домой после нашей удачи с закалкой и признания Ирины.
Я знала, что Саша придёт сегодня поздно – его вызвали на какое-то совещание в райком, – и я шла не торопясь.
И вот тогда я впервые ощутила, что для полноты сча­стья мне чего-то не хватает.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17