А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Да, Смит торжествовал победу, но не окончательную! Часть плода победы была вне пределов досягаемости… Два человека — прекрасная Мириам Киркстон и страшный Смит — сцепились в последней, решительной схватке за обладание им, Кейтом, который должен был достаться победившей стороне. Каким образом и когда это должно было случиться, он не знал, но одна мысль не возбуждала в нем ни малейших сомнений: в надежде на козырную карту Смит подарил ему жизнь.Завтра должно разъясниться многое!А завтрашний день уже начал заниматься. Был час ночи, когда Джон Кейт снова взглянул на часы. Ровно двадцать часов назад он почуял запах ветчины, которым был пропитан Энди Дюгган, и приблизительно столько же прошло с того момента, как он вышел из маленькой парикмахерской на углу и задался вопросом: что даст ему первая встреча с Мак-Довелем?Ему казалось совершенно невозможным и невероятным, что с минуты этой встречи прошло 15 часов! Но если в нем возникли по этому поводу сомнения, то достаточно было взглянуть на кровать для того, чтобы они испарились. Он увидел самую настоящую кровать, на которой не спал вот уже в продолжение нескольких лет.Валли приготовил постель по всем правилам. Простыни манили своей белоснежной чистотой. Кейт увидел чудесное стеганое одеяло с бахромой, а также подушки, взбитые так замечательно, что они покрылись рядом волн, готовых, казалось, взвиться в воздух. Но если бы даже они улетучились на его глазах, то подобный редкостный феномен не произвел бы на него особого впечатления. После всего того, что случилось с ним за последние 15 часов, летучие подушки показались бы ему весьма ординарным явлением!Но подушки, маня своими грудями, не улетучивались, продолжали оставаться на своих местах и просто говорили Кейту, что все вокруг него обстояло и обстоит самым естественным образом.Во-первых, никуда он сегодня ночью не уйдет!Во-вторых, нет никакого смысла в том, чтобы до утра оставаться в таком положении!А раз так, почему бы ему не поспать?В призыве кровати и подушек он уловил что-то личное, индивидуальное. Постель звала не кого-либо вообще, а именно его, Джона Кейта. И Джон Кейт дал должный ответ на этот призыв.Он снова посмотрел на часы, которые показали половину второго ночи, наметил себе, что может спать только четыре часа, так как необходимо было подняться с зарей, и лег спать. ГЛАВА XII Превратность судьбы сделала из Джона Кейта прекрасный хронометр в человеческом образе. На второй год его исчезновения из мира он потерял часы. Первое время он ходил так, точно остался без руки или части мозга, или лучшего друга, который вчера жил, а сегодня неожиданно умер. И с этого периода вплоть до встречи с Коннистоном он был для себя собственным циферблатом и собственным будильником.Кровать Брэди и подушка с грудями Цирцеи, на которых покоилась голова Кейта, нарушили годами установленный порядок. На следующее утро после посещения Смита Кейт проснулся лишь тогда, когда разыгравшееся солнце с нескрываемым любопытством заглянуло в восточные окна его комнаты. Дневное светило швыряло в его лицо весь свой жар, слепило глаза и грозно заявляло, что уже поздно.Он решил, что, должно быть, уже восемь часов, и, взглянув на часы, которые лежали под подушкой, увидел, что ошибся на четверть часа.Часы показывали четверть девятого.Он быстро вскочил на ноги, и так же быстро мысль его охватила все события вчерашнего дня. Укладываясь спать, он раскрыл на ночь окна и теперь полной грудью вдыхал свежий, бодрящий воздух.Он чувствовал себя готовым ко всему тому, что ждало его сегодня. Был готов к любой встрече со Смитом и Мак-Довелем. Но помимо этой чисто физической готовности, он испытывал какое-то сладостное чувство, предвкушение чего-то и искренне смутился, почувствовав, что его мысль остановилась на Мэри-Джозефине и что он желает увидеть ее как можно скорее.Он задался вопросом, встала ли она, и тут же ответил себе, что вряд ли она уже поднялась с постели, несмотря на девятый час утра. Бедняжка, ведь она так устала с дороги, что вряд ли проснется до девяти!Увидев себя в зеркале, висевшем по другую сторону стола, он стал улыбаться своему изображению, как вдруг услышал звуки двух голосов. Это настолько заинтересовало его, что он немедленно подошел к двери. Говорили вполголоса, он с трудом разобрал слова, но сердце его готово было вырваться из груди, когда он определил, что беседуют между собой Валли и Мэри-Джозефина.Его самого позабавила та поспешность, с которой он стал одеваться. Это было совершенно новое, неведомое ощущение.Валли приготовил все необходимое вплоть до губки и успел выгладить и почистить наиболее важные принадлежности коннистоновского гардероба. Трудно было сказать, когда он успел это сделать.Одновременно с платьем Коннистона Валли принес из казарм небольшой сундучок, запертый на крепкий замок. Он был величиной с половину среднего чемодана, не походил на какую-либо определенную принадлежность и был стянут четырьмя медными поперечинами, причем все восемь углов его были закреплены таким же металлом. Кейт сразу заметил, что без ключа замок не откроется. Несколько повыше замочной скважины находилась медная табличка с надписью: «Дервент Коннистон».По мере того как Кейт смотрел на сундучок, его волнение росло. В его распоряжении находилась вещь далеко не заурядного значения. Возможно, что в нем хранились большие сокровища. Она была немым и безличным стражем столь важных секретов, что от них, быть может, зависела его дальнейшая судьба, вся его жизнь.Он вдруг отчетливо вспомнил слова Коннистона, как-то вскользь произнесенные в маленькой хижине на краю света: «Очень может быть, что среди моих вещей вы найдете кое-что, что принесет вам большую пользу и поможет ориентироваться…»Только теперь Кейт понял истинное значение этих слов. Не намекал ли покойный именно на этот сундучок? Не заключает ли он разгадку тайны, которая воплотилась в образе Мэри-Джозефины?Им начала овладевать уверенность, что дело обстоит именно так. Тогда он внимательнее прежнего пригляделся к замку и решил, что его можно будет открыть каким-нибудь слесарным инструментом, не прибегая к помощи специального ключа.Он оделся и закончил туалет тем, что тщательно расчесал бороду. Он с отвращением смотрел на эту «волосатую трагедию», несмотря на то, что она придавала ему очень приличный и воинственный вид. Он с удовольствием тут же на месте избавился бы от нее. Хуже всего было то, что она старила его. К тому же она кое-где была рыжеватой. И, вероятно, страшно щекотала и кололась, когда…Он ядовито усмехнулся и оборвал свою неприличную мысль.При всем том он был доволен.Он открыл дверь так тихо, что Мэри в первую минуту ничего не слышала и не видела. Склонившись над обеденным столом, она стояла к нему спиной. Ее тоненькую, маленькую фигуру облегало какое-то мягкое платье, сильно измявшееся в дороге. Темные, гладкие волосы двумя переливающимися на свете жгутами лежали на ее затылке.Кейт не мог совладать с собой и окинул взглядом всю девушку от блестящих жгутов на голове до маленьких высоких каблучков на полу.У нее были прелестные маленькие ножки с очаровательными щиколотками! Долго он так стоял и смотрел на нее, пока наконец она не повернулась и не заметила его.За прошедшую ночь она, казалось, сильно изменилась. Во-первых, она выглядела старше, и Кейт счел теперь просто неприличным, что он баюкал ее в громадном кресле, словно маленького ребенка. Было ли это в действительности?Мэри рассеяла все его сомнения. С коротким счастливым криком она бросилась к нему, и Кейт снова нашел ее руку на своей шее, а ее очаровательные губки против своего рта. И губы эти просили поцелуя. Он колебался, быть может, одну десятую секунды, если только возможно колебаться столь малый срок, затем обвил руками ее шею и поцеловал ее. Он почувствовал, как по-вчерашнему она всем лицом прижалась к его груди и как ее мягкие нежные волосы защекотали его губы и щеки. Она поцеловала его второй раз без приглашения. И не успел кончиться этот поцелуй, как он поцеловал Мэри в третий раз.Тогда она коснулась руками его лица, и он снова встретил ее взгляд, этот глубокий, тоскливый, вопрошающий взгляд, который скрывался за любовным мерцанием, — этот почти материнский, немой, понимающий взгляд, полный мольбы. Если бы Кейт знал, что за проступок свой он будет предан смертной казни, он все же сделал бы то, что он сделал сейчас: поцеловал ее в четвертый раз.Если накануне Мэри-Джозефина уснула с какими-либо сомнениями относительно братских чувств Кейта, то теперь она окончательно, успокоилась.Ее щеки пылали. Глаза сияли, и в непрерывном восторге она шептала:— Да, Дерри, дорогой, это ты! Именно такой, каким ты всегда был!Она схватила его за руку и потащила к столу. Валли просунул голову из кухоньки и улыбнулся, но Мэри многозначительной улыбкой отправила его на место. Кейт в мгновенье ока дал себе полный отчет в том, что японец на время отвернулся от своих богов, так как нашел на земле более прекрасный объект для поклонения. Всего показательнее было то, что он не обращался уже к Кейту за теми или иными инструкциями.Мэри села напротив Кейта по ту сторону стола. Она рассказала ему с ясным смехом и со счастливым выражением в глазах про то, как солнце разбудило ее и как она помогала Валли готовить завтрак. Ее гладкий лоб покрылся маленькими морщинками, когда Кейт начал объяснять, что он лег вчера во втором часу ночи и вот почему так поздно встал. Ее возмущение привело Кейта в восторг. Она ругала его вплоть до того времени, когда Валли принес завтрак, и внутренне Кейт не мог не порадоваться тому, что судьба послала ему такое сокровище. Он испытывал даже своеобразное чувство собственника. Никто до сих пор подобным образом не ругал его. Но в том, как пробирала его Мэри, тоже чувствовались известные нотки хозяина, и Кейт спрашивал самого себя: не сделала ли его радость таким же глупым и смешным, как Валли?Все его планы куда-то провалились. Он решил было разыгрывать полуидиота, который лишился памяти вследствие перенесенных испытаний, но в продолжение всего завтрака он говорил и вел себя как абсолютно нормальный человек. Мэри заметила, конечно, эту резкую перемену со вчерашнего дня, и неподдельное счастье светилось в ее глазах. Но в то же время Кейт обратил внимание на то, что девушка все время держится настороже и всячески старается не произнести ничего такого, что могло бы снова бросить на их разговор тень недоразумения. И она начала свою игру, но она вела ее так прекрасно и любовно, что Кейт с трудом подавил желание подбежать к ней, броситься к ее ногам, погрузить голову в складки ее платья и чистосердечно рассказать всю правду.Как раз в тот момент, когда соблазнительная мысль достигла наибольшей силы, она пристальнее прежнего заглянула в его глаза, и он снова увидел крохотные морщинки на ее лбу. Она уловила взгляд загнанного зверя, увидела обнаженную душу человека, доблестно боровшегося с самим собой и подавлявшего в себе желание, сущность которого она никак и никогда не могла узнать. Как-то невольно она снова подумала о его шраме над глазом, на том самом месте, где начинались волосы. Моментально его взгляд нашел отклик в ее сердце. И он почувствовал это, увидел это, воспринял это до самых потайных глубин своей души, и в то же время в нем возмутилась, гордо восстала вера в самого себя. Она верила ему абсолютно, а он… он оказался лгуном. Да, но так надо было! И так он будет продолжать!— …он вызвал меня к телефону, и, когда я сказала ему, что все обстоит совершенно благополучно и что ты еще спишь, мне показалось, что он выругался. Я не слышала его слов, но голос звучал довольно грозно и, так сказать, ругательно! А затем он заревел сильнее прежнего, приказал мне разбудить тебя и передать, что ты абсолютно не достоин такой прелестной сестренки, как я! Как ты находишь: это очень мило с его стороны?— Ты, собственно о ком говоришь? О Мак-Довеле?— Будь уверен, что я говорю именно о нем, о мистере Мак-Довеле! И когда я сказала ему, что твоя рана причиняет тебе на сей раз больше страданий, чем обычно, и что я рада твоему долгому и крепкому сну, мне показалось, что он очень смутился. Знаешь, Дерри, он страшно много думает о тебе. Он спросил меня, о какой ране я говорю, и я, конечно, сказала ему про твой шрам. Что он, собственно говоря, думал? Разве, Дерри, у тебя есть еще одна рана?Кейт решил, очевидно, последовать примеру Мак-Довеля и тоже смутился.— Не будем говорить об этом, — поспешно заявил он, — видишь ли, Мэри-Джозефина, я приготовил тебе замечательный сюрприз, но расскажу о нем при условии, что это не подействует на твой аппетит. Минувшая ночь была первой за три года, что я спал на настоящей, всамделишной постели.И вслед за этим, не дожидаясь ее расспросов, он стал рассказывать ей эпическую историю Джона Кейта. Она сидела против него, широко раскрыв свои необыкновенно красивые серые глаза, смотрела на него с возрастающим возбуждением и внутренне удивлялась тому, при каких чудесных условиях состоялось их свидание после нескольких лет разлуки. А он рассказывал ей так, как не рассказывал ни Мак-Довелю, ни Мириам Киркстон…Он совершенно забыл про свой завтрак, и лицо Валли, бросившего мгновенный взгляд на стол, выразило страшнейшее разочарование при виде остывших гренок и кофе. Мэри-Джозефина подалась вперед и слегка облокотилась на стол. За все время она ни разу не перебила рассказчика. Никогда Кейт не мог представить себе, что его рассказ может вызвать такой трепетный свет, какой он увидел в глазах девушки.Когда он повествовал ей про невероятные северные бури, про безумную колдовскую силу долгих черных ночей, про нестерпимый голод и холод, про бегство и преследование и беспощадную борьбу, окончившуюся арестом Джона Кейта; когда в слова свои он вкладывал ту самую жизнь, которая нервно пульсировала в его собственном сердце, он видел, как моментами эти прекрасные серые глаза застывали от ужаса, или пылали горячей симпатией, или мягко, лучисто светились любовью и гордостью.И все эти чувства она отдавала ему. Ему казалось, что вместе с ним, рядом с ним, около него она присутствует в маленькой хижине, затерявшейся в огромном Баррене.Когда же он дошел до последнего периода своей эпопеи и рассказал про дни и ночи, полные безнадежного отчаяния, про мучительный непрестанный кашель, надвигающуюся смерть, чисто братскую дружбу, соединившую под конец того, кто. охотился, с тем, на кого охотились, — он понял, он почувствовал, что его слова дошли до дна ее души и что она все поняла и что мысленно вместе с ними обоими пережила страшные, незабвенные часы и дни на Дальнем Севере. И в ее таинственно-прекрасных серых глазах он прочел столько глубокой, страстной и неизмеримой нежности, что начиная с этого момента глаза ее он полюбил больше всего на свете…— И из этого ада ты вернулся в тот же самый день, что я приехала сюда? — произнесла она тихо. — Ах, Господи, из такого ада!Он вдруг вспомнил про свою роль.— Да, целых три года я провел в таких условиях! Если бы я мог так ясно… хоть вполовину меньше… припомнить все события, которые случились до этого… — И он поднял руку и прикоснулся к шраму.— Ты должен вспомнить, — быстро произнесла она, — во что бы то ни стало должен все припомнить. Я очень прошу тебя об этом, Дерри, дорогой мой.Валли снова просунул голову и, бросив взгляд, полный обожания, на Мэри-Джозефину, доложил, что у него имеются горячие гренки и кофе, которые он может подать по первому требованию.Кейт как-то сразу почувствовал облегчение, и, уплетая ветчину и яйца, художественно поджаренные маленьким японцем, он рассказал Мэри о некоторых замечательных меню, которые подносил ему угрюмый и малогостеприимный Север.Он находил, что котиковое мясо не лишено приятного вкуса, но страшно скоро приедается, и только эскимосы могут есть его когда и сколько угодно. Очень питателен полярный медведь, но жилист и почти не прожаривается. Недурно китовое мясо, в особенности некоторые части хвоста. Но он лично за отсутствием топлива очень редко пользовался этими лакомствами. Эскимосы питают страсть к птичьим яйцам, которые они собирают летом целыми тоннами, дают им насквозь прогнить осенью, а зимой едят в мороженом виде, как кусочки льда. В продолжение трехнедельной голодовки он питался такими же тухлыми яйцами, причем сосал их в сыром виде точно так же, как иной человек сосет твердую, как камень, конфету.Лоб Мэри-Джозефины снова покрылся морщинками, когда она слушала эти детали, но он тотчас же прояснился, как только Кейт начал самым юмористическим образом описывать ей чудесное состояние человека, питающегося исключительно свежим воздухом. Он добавил, что люди, умеющие хорошо голодать, умеют также хорошо и покушать. В виде примера он указал на крайне обжорливых эскимосов, которые во время национальных праздников наедаются так, что не в состоянии уже ни стоять, ни сидеть, но продолжают все же есть.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21