А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Там же имелась ссылка на сведения об источнике поступления. Индексы файлов совпадали, то есть сведения о художнике и истории приобретения экспоната относились к данному графическому листу.
Согласно компьютерному файлу рисунок, автором которого числился Урбино, в 1924 году был выкуплен из частной коллекции швейцарским филиалом Галереи Хоффмана, в 1930 году продан Галерее Этьена Вину в Париже, в 1937 году перепродан Галерее Розенберга и в 1939 году приобретен Уильямом Уайтхедом Хейлом во время его последней предвоенной поездки в Европу, снова через Галерею Хоффмана. С тех пор он являлся частью постоянной коллекции музея.
Финн снова вернулась в главное меню и получила доступ к биографическому файлу музея по Сантьяго Урбино. Современник Микеланджело и Леонардо да Винчи, Урбино был обвинен в вивисекций, производившейся над животными в безнравственных целях, осужден, отлучен от Церкви и, скорее всего, казнен.
Читая эти строки, Финн приглаживала волосы и теперь, глядя на экран, так задумалась, что даже забыла убрать руку с головы. С исторической точки зрения каталожная справка выглядела вполне удовлетворительно, но она знала, что такой ничем не примечательный художник, как Урбино, просто не мог выполнить этот великолепный рисунок.
– Мисс Райан, могу я поинтересоваться, чем это вы занимаетесь?
Финн подскочила и повернулась на сиденье.
Александр Краули, директор музея, стоял прямо позади нее с рисунком Микеланджело в руке и негодующим выражением на лице.

ГЛАВА 3

Краули был представительным мужчиной немного за шестьдесят, с густыми седыми волосами, квадратным лицом и умными глазами. Правда, росту в нем было не больше пяти футов девяти дюймов, и Финн не сомневалась, что он казался выше за счет утолщенных подошв и каблуков своих дорогих туфель. Как всегда, директор был облачен в костюм-тройку, но сегодня выглядел особенным франтом. Возможно, потому, что вечером собирался на прием сотрудничавшего с музеем благотворительного фонда, куда таких, как Финн, никто не приглашал.
Однако ее внимание привлекло не это, а то, что Краули держал в руках музейный экспонат, не надев белых перчаток. Оно конечно, у директоров, в отличие от простых сотрудников, руки не перепачканы красками или иными потенциальными загрязнителями, но ведь порядок есть порядок, о чем Финн и не преминула высказаться.
Лицо Краули, и без того уже красное, побагровело.
– Надеты у меня перчатки или нет, это вас не касается. А вот меня то, чем вы здесь занимаетесь, касается напрямую, и поэтому я спрашиваю: как к вам попал рисунок, к которому вы не имеете никакого отношения?
– Доктор Краули, он находился в ящике, с которым я работала, производя инвентарную сверку. Поначалу мне показалось, что это обычная единица хранения.
– Поначалу?
– Да. По-моему, рисунок неверно аннотирован.
– Как так?
– Согласно каталогу под данным инвентарным номером числится работа Сантьяго Урбино, второстепенного живописца венецианской школы.
– Я знаю, кто-такой Сантьяго Урбино, – буркнул Краули с таким видом, словно она усомнилась в его профессиональной компетентности.
– По-моему, это ошибка. Я думаю, он сделан Микеланджело.
– Микеланджело Буонарроти? – изумленно воскликнул Краули. – Вы сошли с ума.
– Я так не думаю, сэр, – возразила Финн. – Я внимательно изучила его и нахожу, что по ряду признаков он может быть атрибутирован как произведение Микеланджело.
– Выходит, мы уже шестьдесят пять лет как располагаем страницей из утраченной тетради Микеланджело? И никто об этом не знал, никто ничего не подозревал до тех пор, пока молоденькая практикантка, не имеющая даже магистерской степени, не совершила выдающегося открытия? – Директор издал глухой смешок. – Это маловероятно, мисс Райан.
– Я посмотрела инвентарные описи, – не сдавалась Финн. – Музей не располагает ни одним другим произведением Урбино. С чего бы в коллекции мог оказаться единственный рисунок?
– Да хотя бы с того, моя дорогая, что он мог приглянуться мистеру Паркеру или мистеру Хейлу.
– Вы не хотите даже задуматься над тем, что это может быть работа Микеланджело?
– И дать вам написать по этому поводу безответственную статью, которая в конечном счете обернулась бы ущербом для репутации музея и моей лично? Нет, моя дорогая, я не столь высоко ценю вашу работу в качестве практиканта или ваше самомнение.
– Я вам не «моя дорогая», а мисс Райан, в крайнем случае Финн, – сердито откликнулась она. – А мое самомнение не имеет к этому никакого отношения. Ясно ведь, что рисунок выполнен не Урбино, а Микеланджело. Тот, кто делал аннотацию, допустил ошибку.
– А кто, кстати, делал аннотацию? И когда? – спросил Краули.
Финн пробежалась пальцами по клавиатуре и нажала «пробел», чтобы переместиться к концу каталожной записи.
– А. К., одиннадцатое июня две тысячи третьего года. Вот это да!
Она не сразу сообразила, что означают инициалы А. К.
– Да, Александр Краули. То есть я. И аннотация, как видите, совсем недавняя.
– Может быть, в таком случае речь идет не о моем, а о вашем самомнении? – съязвила Финн.
– Нет, мисс Райан, дело тут не в моем самомнении, а в вашей слабой компетентности, которую вы, смею заметить, пытаетесь восполнить излишней самонадеянностью.
– Я целый год изучала творчество Микеланджело во Флоренции.
– А я изучал мастеров эпохи Возрождения всю свою трудовую жизнь. Вы заблуждаетесь, а ваше категорическое нежелание признать свою ошибку и согласиться с более квалифицированным суждением заставляет меня считать, что вы не тот человек, который нам здесь нужен. Мы не можем держать в музее людей, выносящих легковесные суждения на основании собственных, ничем не подкрепленных амбиций, и пренебрегающих советами опытных коллег и элементарным здравым смыслом. Боюсь, что мне придется положить конец вашей стажировке в Паркер-Хейл.
– Вы не можете сделать этого!
– Еще как могу, – возразил Краули с вкрадчивой улыбкой. – Мало того, я только что это сделал. – Улыбка не сходила с его лица. – Предлагаю вам во избежание дальнейших недоразумений забрать свои личные вещи и уйти прямо сейчас.
Он покачал головой.
– По правде сказать, жаль. Вы были украшением нашего маленького отдела.
Некоторое время Финн молча таращилась на него, не в силах поверить услышанному, а потом выскочила из ниши, схватила свой рюкзачок и выбежала вон. Она знала, что вот-вот расплачется, и не могла позволить себе проявить слабость в присутствии этого надутого коротышки, этого самодовольного сукина сына!
Пять минут спустя Финн уже вовсю крутила педали по направлению к Алфавит-Сити.

ГЛАВА 4

Было время, когда адрес Алфавит-Сити постоянно слышался из потрескивающих динамиков полицейских раций в криминальных телевизионных программах, но теперь этот район стал просто местом, где можно послушать рэп или найти еще один навороченный ресторан. Тот факт, что город построил по ту сторону Томпкинс-сквер-парка новехонький полицейский участок, возможно, и имел к этому какое-то отношение, но скорее это было связано с постоянным, непрекращающимся стремлением Нью-Йорка к самообновлению. Без всякой, казалось бы, видимой причины деятельность уличных банд и наркоторговцев перемещалась куда-нибудь по соседству, а районы, еще недавно славившиеся вертепами и притонами, обретали налет скучноватой добропорядочности.
Финн жила в небольшом пятиэтажном кирпичном доме на углу Четвертой улицы и А-авеню, который числился как не имеющий лифта, поскольку единственный на все здание раздолбанный подъемник был хронически неисправен. Слева от дома тянулись магазины, бары и рестораны, делавшие Алфавит-Сити привлекательным местом, а справа проходила Хьюстон-стрит, южная граница Нижнего Ист-Сайда. Непосредственно за ней начинался Виллидж-Вью, квартал крупнопанельных высотных строений, возведенный в 1960-е годы в ходе воплощения в жизнь муниципального проекта «обновления» на месте обширных, подобных огромной раковой опухоли грязных трущоб.
Подкатив к дому, кипящая от негодования Финн вошла в подъезд, заперла велосипед в темном закутке под лестницей и машинально нажала кнопку вызова лифта. Как ни странно, он работал. Через некоторое время расшатанная, дребезжащая кабина с круглым, наводившим на мысль о каком-то одноглазом чудовище из ужастиков Стивена Кинга окошком спустилась вниз. Девушка вошла внутрь, нажала кнопку последнего этажа, и допотопный механизм рывками стал поднимать ее на самый верх здания.
По меркам Нью-Йорка квартирка считалась крохотной. Входная дверь открывалась в помещение, одна сторона которого считалась гостиной, а другая – кухней. Кухня выходила на Нижний Ист-Сайд, и ее размеры позволяли поставить у окна столик, за который можно было усадить пару гостей. Слева находилась маленькая ванная комната, выходившая на Четвертую улицу. Окно имело запоры, хотя это и был пятый этаж.
Справа от кухни находился альков, тесная ниша, которую агент по найму при сдаче квартиры высокопарно именовал кабинетом. Первоначально это помещение казалось более подходящим для детской, пока ребенок еще совсем крошечный, а то и для чулана, но один из приятелей Финн ухитрился втиснуть туда несколько простых книжных стеллажей из сосны и письменный стол, вписавшийся так удачно, что образовался удобный рабочий уголок. Дальше находилась ванная с самыми крохотными раковиной, ванной и туалетом в мире. При желании Финн могла опустить ноги в ванну, сидя на унитазе, а мыться в самой ванне приходилось сидя, подогнув колени к подбородку.
Когда Финн поселилась в этой квартирке, все было окрашено в мрачный никотиново-желтый цвет, но потом она оживила интерьер, перекрасив ванную в розовый, спальню – в лиственно-зеленый, а кухню-гостиную – в ореховый. Альков-кабинет был выдержан в строго офисных белых тонах. До пола у нее руки пока не дошли, но она твердо намеревалась в один прекрасный день отодрать дурацкие плитки зеленого линолеума и отчистить старые деревянные половицы.
Свой компьютер, старенький лэптоп «Сони», Финн купила по дешевке на распродаже оргтехники, списанной деканатом факультета ее матери. Она держала его в спальне, под обитой кричаще-красным бархатом кушеткой – на всякий случай, если у какого-нибудь воришки-наркомана хватит сил подняться на пятый этаж, чтобы попробовать его стянуть. Для Финн тесная квартирка была дворцом и волшебной дверью в будущее. Отсюда она могла отправиться куда угодно, даром что сейчас решительно не могла представить себя в каком-либо другом месте.
Все еще бушуя от ярости, Финн отперла дверь, влетела в квартиру, бросила рюкзак на кушетку и начала раздеваться, оставляя цепочку брошенной одежды от кушетки до двери ванной. Она отмокала в крохотной ванне чуть ли не час, побрила ноги, в чем не было ни малейшей надобности, и вымыла волосы, хотя и в этом ни чуточки не нуждалась.
Несмотря на все это, ярость продолжала клокотать в ней и после того, как она спустила воду и встала под ледяной душ, мысленно представляя себе, как Краули бродит по Центральному парку, маша перед собой белой тростью и выкрикивая: «Я слеп! Я слеп!» Так ему, подонку, и надо!
Сняв с крючка на двери ванной комнаты старый махровый купальный халат, Финн взяла полотенце и потащилась в спальню посмотреть, что надеть, пока сохнут волосы. Там она плюхнулась на кровать и тупо уставилась на стенной шкаф.
У нее вырвался стон. Черт, ведь именно этой ночью они с Питером собирались наконец определиться. Точнее, инициатива исходила от Питера, но они встречались уже более двух месяцев, и Финн, в какой-то мере устав его отшивать, без явных возражений отреагировала на его слова насчет того, что «сегодня и будет та самая ночь». Питер был симпатичным и смышленым парнем, так что их близости ничто не мешало. Просто Финн всегда проявляла в сексе разборчивость и осмотрительность.
В Колумбусе, когда ей было всего шестнадцать лет, Финн уже была восхитительно красива, но невероятно застенчива, что представляло собой смертельно опасную комбинацию. Ровесников это сочетание красоты с кажущейся недоступностью пугало, и они называли ее Рыжей Ледышкой или Рыжей Кусакой. В результате за ней никто не ухаживал, и к концу шестнадцатого года жизни весь ее любовный опыт ограничивался одним случаем, когда мальчик поцеловал ее в щеку.
В конце концов она плюнула на осторожность и рассказала о своей проблеме молодому преподавателю, младшему профессору Университета штата Огайо, который был вдовцом и за сынишкой которого, двухлетним малышом, она присматривала в свободное от учебы время. Откровенный разговор закончился в постели, и Финн из нецелованной девочки превратилась в молодую женщину, о чем никогда не жалела. Возможно, из-за разницы в возрасте кое-кто счел бы это своего рода извращением, но Финн не видела в случившемся ничего неправильного. Ни тогда, ни потом. Для нее это было чудом. Правда, чудом из числа таких, о каких не принято особо распространяться.
Этот человек был добр, интеллигентен и оказался поразительно хорошим любовником, в чем она убедилась впоследствии, получив возможность сравнивать. Кроме того, он был достаточно умен, чтобы не затягивать их отношения и ограничить их несколькими месяцами, чтобы Финн не почувствовала себя обязанной к чему-либо другому, кроме крепкой дружбы. При этом он дал Финн достаточно времени для обретения опыта и уверенности, в которых она отчаянно нуждалась. В частности, объяснил, в чем суть проблемы ее отношений с ровесниками.
Он научил ее многому, что невозможно было почерпнуть от сверстников, включая использование предохранительных средств, а заодно рассказал об отговорках, к которым нередко прибегают молодые люди, чтобы обойтись в сексе без этих полезных приспособлений. Впоследствии ей довелось услышать их все до единой и даже несколько больше, однако Финн на всякий случай всегда держала несколько презервативов в прикроватной тумбочке, а один носила с собой в потайном кармашке бумажника. Ни СПИД, ни беременность в ее планах на будущее не значились; впрочем, как ей казалось, Питер на сей счет придерживался такого же мнения. Из пятерых мужчин, с которыми она была близка после того профессора, только двое стоили всех связанных с любовными отношениями осложнений, включая эмоциональные подъемы и спады. Из троих остальных один оказался рохлей и прилипалой, другой – примитивным собственником, а третий ухитрялся совмещать в себе и то и другое.
Финн давно уже пришла к выводу, что секс и любовь слишком часто путают, а в случае с Питером путаница была полнейшей. Он в настоящее время желал и секса и любви, Финн же не искала ни того ни другого. Если ей и нужны были отношения с мужчиной, то с таким, который, помимо всего прочего, мог бы стать для нее настоящим другом, а в этом смысле рассчитывать на Питера определенно не приходилось. Она хотела и получать и отдавать, Питер же стремился только брать, не давая ничего взамен.
Она потянулась, схватила с прикроватной тумбочки телефон и некоторое время сидела, держа трубку в руке и бесцельно царапая какие-то каракули в своем блокноте. Можно, конечно, было отложить свидание, сославшись на недомогание или что-нибудь подобное, но ведь тогда Питеру, скорее всего, приспичит притащиться к ней с куриным бульоном или чем-нибудь в том же роде.
За этими мыслями Финн сама не заметила, как изобразила на страничке некое примитивное подобие рисунка Микеланджело, а когда сообразила, скривилась. Кто же мог подумать, что обнаружение в фондах работы великого мастера повлечет за собой такие неприятности! По правде сказать, она так и не поняла, с чего это Краули так взбесился.
Некоторое время Финн по памяти добавляла к наброску вены, внутренние органы и связки, но потом бросила это дело. А заодно и телефон: если уж отказывать парню, так лучше лично, при встрече.
Приняв такое решение, Финн вздохнула, встала и начала одеваться. Похоже, нынешней ночью Питер снова ничего не добьется. Ну и как, спрашивается, нужно одеться, чтобы сообщить молодому человеку, что ему опять ничегошеньки не обломится?

ГЛАВА 5

Они медленно брели по А-авеню по направлению к дому Финн, прислушиваясь к музыке, доносившейся из расположенных в подвальчиках маленьких клубов, и ощущая ароматы дюжин различных кухонь, где готовились блюда всех народов мира. Финн вовсе не торопилась домой, но физически ощущала исходившие от Питера волны нетерпеливого напряжения.
Он обнимал ее за талию, запустив руку в тугой карман ее джинсов, и примерно на каждом третьем шагу их бедра соприкасались. В бытность свою старшеклассницей она, наверное, дала бы отхватить себе левую грудь, лишь бы иметь возможность прогуляться в обнимку с таким парнем, но сейчас ей казалось, что это… как-то по-школьному. Ну, как будто парень пошел пройтись, нашел на улице табличку с ее именем и украл для нее эту штуковину.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27