А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Чувствуя себя в центре внимания, пес важно прохаживался по комнате. Подошел к окну и от безделья, как муху, куснул красную закорючку жгучего перца, который матушка выращивала на всех трех подоконниках вместо цветов. И затряс башкой.
– Пожуй-пожуй, голубок! – вытирая с кителя разлетевшиеся Букины слюни, засмеялась Вера Ивановна. – Доокусывался!..
– Воды подай псу! – приказал Петров. – Забавы строите!
Арина налила воды. Бука жадно рыпнулся к миске, чуть не сшибив старуху.
– Страхота бесполезная!
– Сама ты бесполезная! – рявкнул на Арину Петров. – У ней мертвая схватка!
– Садись посиди. – Вера Ивановна придвинула Петрову стул. – Больно строгий стал. Молодой был, иначе пел. У тебя внутрии-то живут? Забирай им корки.
– Чего ты ему все отдаешь? Я для козочки возьму. – Груша потянулась к корзине.
– Я те дам козочку! – замахнулся на нее Петров. – Сядь на место!.. Воровка!.. Опять я одной нутрии не вижу.
От волнения Петров широко раскрыл рот, верхняя челюсть выпала и покатилась под стол. Притихший было Бука с ликованием кинулся за ней. Петров клюкой гнал пса трапезной, Вера Ивановна на корячках полезла под стол спасать Петрову челюсть.
– А мой Толян после первой тюрьмы заказал себе зубы, потом гадость выпил, они и растаяли у него прям во рте, – похвасталась Арина Маранцева.
– Он любое питье спичкой пробует: что горит, то и жрет.
– Ох, ох, не надо баловать… – запричитала очнувшаяся Шура. – Все батюшке рассказать…
Она недобормотала, в прихожую вошел Женя-сумасшедший, перегруженный огромной охапкой дров.
– Хлеб привезли, – радостно сообщил он, сваливая дрова возле котла.
– Вера Ивановна, будьте добры, дайте покушать.
– Чего расселись! – шикнул на старух Петров. – А ну кыш!
– А почему ты, Женя, без носок-то? – покачала головой Вера Ивановна.
– Разве тяжко носки обуть?
– Вы знаете, Вера Ивановна, – рассудительно сказал Женя, – практически невозможно. Я, прежде чем что-нибудь предпринять, должен выпить лекарство. А я порой забываю это сделать. Создается парадокс.
Вера Ивановна, пока разогревалась каша для Жени, нашла в шифоньере старые, дырявые носки.
– Ну-ка давай.
– Сыновье вам спасибо, Вера Ивановна, – поблагодарил Женя, взял носки и задумался.
– Ну что ты замер? Обувай.
Женя вертел носки со страдальческим лицом, не понимая, как с ними поступить.
– Пилюлю прими, – посоветовала Вера Ивановна.
– А где мое лекарство? – Женя отложил носки и нашел в кармане пузырек с таблетками, – Если не трудно, Вера Ивановна, немножко воды, запить.
– Горе ты мое, горе… – Вера Ивановна налила ему остывшего чаю. – Таблетки-то тебе тоже не в помощь. А если, не дай Бог, захвораешь, кто за тобой ходить будет?
– Я в Москву на улицу Восьмого марта поеду. В больницу. Там врачи очень хорошие. Или, может быть, жениться. Я человек красивый, у меня пенсия…
Вера Ивановна тяжело вздохнула и со скрипом встала на колени перед Женей.
– Давай-ка носочки обуем, а потом уж и сватов будем засылать. Кушать-то будешь или передумал?
– Нет, спасибо, я сыт, – улыбнулся Женя. – Я очень плотно сегодня позавтракал.
– А все-таки кашки вкуси слегка, для порядка.
Вера Ивановна зашнуровала ему башмаки и пошла поискать какое-нибудь лекарство от сердца. От богомольцев много чего остается. Она нашла запылившийся пузырек, похожий на сердечные капли, и с ним в руке вернулась в трапезную.
Женя сидел перед неначатой тарелкой. Вера Ивановна сунула ему пузырек.
– Это что?
– «Кардиамин», – прочитал Женя. – Плохо себя чувствуете?
Хотела Вера Ивановна ответить, что как наглядится на бедолаг, так у нее печь в груди начинает, но смолчала, накапала в чашку сколько капалось, долила чаю и выпила.
– Значит, исть не будешь? Значит, убираю? Или погодить? Может, покушаешь?
– Может, покушаю, – очень серьезно согласился Женя, выходя – за стола. – Спасибо, Вера Ивановна, было очень вкусно. Я пойду дровами займусь. – Он перекрестился на икону и вышел трапезной.
Вера Ивановна как-то бестолково поплелась за ним – отшиб Женька все ее планы: чего хотела-то? Посидеть бы немножко, глядишь, и вспомнила, да с другой стороны, чего рассиживаться – дел по горло. И для успокоения решила Вера Ивановна обойти церковь. Пустое вроде бы дело круги вокруг церкви вить, а помогает и сил придает.
Замотанные на зиму ульи стояли возле компостной кучи, на которой распухшими поросятами залежались два перезрелых кабачка. Сороки безбоязненно клевали помои, синичка у летнего рукомойника долбила расклекшее мыло.
– Кто ж это догадался на помойке пчел устроить? – сокрушенно покачала головой Вера Ивановна.
Возле котельной Александр Хромов кувалдой колол глыбы антрацита.
– Долбишь? – спросила староста. – Значит, оклемался. – И совковой лопатой отгребла уголь с дороги.
– Да я сделаю, – сказал Хромов.
– Хороший уголь, крупный. Еле достала. А справки-то нет. Проверялыцики объявятся – чего скажу? Поскорей бы уголь в подвал спровадить.
Хромов выволок кучи полуметровый оковалок антрацита и закашлялся.
– Куда не в подъем схватил? – засуетилась Вера Ивановна. – Брось, говорю, отстань от нее, иди чайку попей. – И, притишив голос, добавила: – Трись на людях-то, трись… В церковь приехал, к батюшке. Никто и не заметит…
– А долго сегодня?
– Чего, служба-то? До-олго… – закивала Вера Ивановна с гордостью.
– Батюшка наш с небрежением не служит. По полному чину, по-монастырски. Не как другие: отмолотил и побег. Тут его сын приезжая, Борька. Дьякон он в Москве. Сослуживал отцу. Все недоволен был, долго, говорит, служите. В два раза быстрей можно, как в других храмах. У нас такого, слава Богу, нет. Служит батюшка прилежно… Все бы хорошо, да вот плохо: никак, Саша, я с ним не столкуюсь. И знаю, грех, а ничего поделать не могу…
– Чего такое? – насторожился Хромов.
– К тебе не относится, наши дела…
Вера Ивановна хотела перемолчать, как обычно, когда видела любопытничание, но лихоман в душу не лез, отшагнул к углю и снова взялся за кувалду.
– Я ведь хотела ктиторов уйти, когда прежнего батюшку, отца Валентина, церкви выгнали. Думала, буду как все: приходить да тихонько в уголку Богу молиться. А батюшка отец Валентин не благословил. Оставайся, мать, говорит, без тебя храм запустеет. Береги храм. Вот и берегу себе на печаль-Вера Ивановна поставила лопату у входа в котельную. За косогором на дальнем поле в нине елозили трактора, перепахивая неубранный горох. Справа возле леса дымилась скирда.
– Так и не прикрыли солому, сволочи, – сказала Вера Ивановна, – вся сопреет. И смотри, Саша, на службе вечером будь как все. Колокол зазвонит – сразу в церковь.
Димка-регент висел на столбе перед папертью, вцепившись в него когтями кошек.
– Ты когда прибыл-то, я не заметила! – крикнула ему вверх Вера Ивановна. – Чего у тебя?
– Кондер полетел или лампа барахлит. Жень, включи! Женя-сумасшедший включил рубильник, к которому был приставлен.
– Ты смотри аккуратней там, – сказала ему Вера Ивановна, проходя мимо. – А то спалишься в проводах, как Мишка Гвоздев!
– Какой такой? – заинтересовался Димка.
– Которого Толян в прошлый раз на пруде зарезал. Толян в тюрьму отдыхать, а Мишка после больницы электричество полез воровать на столб. Его там и прихватило. Милиция потом одни уголья в целлофан паковала…
– А не надо пятить у родного отечества, – рассудительно сказал Толян, появляясь невестно откуда. – У государства не воруй. Клиент созрел – его и щупай. Да, баба Шур?
Шура топталась возле паперти, ждала батюшку. В дареной старой шубе черной синтетики она мерно прохаживалась, заложив руки за спину. В шубе, в войлочных сапогах на «молнии». Степенная.
– Баба Шур! – крикнул ей в ухо Толян. – Хочешь, песню спою? Как по быстрой речке плыли две дощечки, ах, еж твою медь, плыли две дощечки! Ништяк?
Из уборной вышел Александр Хромов и молча направился в котельную. Женя-сумасшедший преградил ему путь, достал кармана поломанную фотографию.
– Это мама моя. Ничего, правда?
С фотографии на Хромова смотрела тупорылая, налитая похмельем пожилая женщина.
– Солидная, – кивнул Хромов и, чтобы замять смущение, потянул кармана папиросу.
– Не курят тут, – усмехнулся Толян. – Господь Бог ругается. Не следишь за порядком, баба
– А я ей говорю, – глядя на фотографию, продолжал Женя, – мама, зачем ты пьешь? Ты же верующий человек. Если ты выпьешь еще раз, я разобью нашу икону. Она выпила, я разбил икону. Вы знаете, ничего не случилось.
– Бывает, – невпопад пожал плечами Хромов.
– Жень, включи! – крикнул со столба Димка. – Не отвлекайся. Ко всенощной не успеем. А где Бабкин?
– За батюшкой поехал, – ответила староста и подпихнула Хромота в спину. – Иди угольку подкинь.
Толян проводил Хромова внимательным взглядом.
– Это откуда ж клиент приплыл? Нецерко-овный…
– Да… болезненный тут один… к батюшке… – расплывчато пояснила староста.
– Ох, ох, – залопотала Шура, – полночью пришел, одежу сушил… сахар ищет…
– Иди отсюда! – шуганула ее Вера Ивановна. – Здесь электричество!
– Болезненный, значит?.. К батюшке?.. Ясненько. – Толян задрал голову. – Дим! Кондер на корпус пробуй: искру бьет – значит, пашет! Контакт пошкурь: медь с люминием не дружит!
– Дай ключа! – проскрипел за спиной Веры Ивановны бесполый голос. Вера Ивановна обернулась. Татьяна – перекошенная от старости, на двух клюках – хмуро уставилась в лужу. Вера Ивановна молча рыпнулась в сторожку. Появление колченогой бабки подействовало даже на ртутную лампу – она наконец загорелась розовым светом. Димка-регент, стараясь особо не бренчать кошками, тихо спустился на землю и скрылся в сарае.
– Пойти уголек покидать с похмелюги? – Толян, зевая, двинулся в сторону котельной.
– Не ходи туда! – закричала Вера Ивановна, выходя сторожки. – Чего тебе там?
– Ключа, – осекла ее Татьяна.
– Чего орешь? – рявкнула на нее Вера Ивановна, хотя Татьяна не повышала голоса. – На тебе твои ключа! Орет, главное дело!
Толян, наблюдая за старухами, сапогом разгонял лужу на паперти. Татьяна уковыляла в батюшкин дом.
– Ну ты даешь, начальник! – усмехнулся Толян. – Чего ты на нее полкана. спустила? Ей жить-то два понедельника осталось.
– Уходи, Толян, Христом Богом прошу, – прижав руки к груди, попросила Вера Ивановна. – Что ты здесь груши околачиваешь?
– Балды налей – отвалю.
Толян удивился: ляпнул про балду просто так* а подействовало, Вера Ивановна безропотно скрылась в сторожке.
За оградой что-то загромыхало, Толян обернулся: в калитке Лешка Ветровский, замдиректора исторического НИИ, не мог справиться с худосочной деревянной стремянкой. Стремянка, раскинув ноги, заклинилась в прутьях. Лешка, тяжело дыша, драл стремянку на себя, Толян помог ему, заодно принюхался.
– Ну сквозит от тебя!.. Ты ж вроде не керосинишь?
– Аспирант с Загорска приехал, – отдуваясь, прнался Лешка, – отец Иосиф, иеромонах. Засиделись.
– Ты где? – негромко позвала Вера Ивановна, стыдливо держа руки под фартуком. – Вылью!..
– Я тебе вылью! – Толян скакнул к ней и со стаканом в руке выпятился задом к скамье возле могилки. Он снял кепку, пригладил патлы и, поднеся стакан ко рту, обернулся к Лешке. – Оставить?.. Зря. Религия не возбраняет. Отец Михаил очень даже уважал. – И Толян заглотил балду.
– Стакан отдай, – сказала Вера Ивановна Толяну. – Выпил – уходи теперь. Толян послушно направился к воротам.
– Чего это ты приволок? – стряхивая над могилкой стакан, кивнула Вера Ивановна на Лешкину поклажу.
– Разножка для катавасии. Как у старообрядцев.
– Сколько отдал?
– Тридцатку.
– Дорого, – осудила староста. – Передач, – повторила она для закрепления, хотя разножка была сделана опрятно, не на хозяина.
Показался мотоцикл. За спиной Бабкина возвышался батюшка, а в люльке сидела матушка.
Шура кинулась наперерез. Бабкин еле вырулил.
– Проздравляю с приездом!
Матушка, плохо скрывая брезгливость, поцеловалась с нищенкой. Из объятий Шуры матушка поглядывала по сторонам, всем ли видно.
– Чувствую себя плохо, ох, ох, – запричитала Шура, зыркая глазами в сторону старосты, виновницы своих напастей. – И ноги не ходят.
– Вам побольше гулять надо, бабушка, – мягко улыбаясь, посоветовала Ариадна Евгеньевна, не вслушиваясь в бормотанье нищенки. – Ножками ходить, ножками…
– Тут к тебе человек, батюшка, – сказала Вера Ивановна, – Кашель у него нехороший. Полечить бы…
– Угу-угу, – закивал отец Вштерий, – Поговорим… Никогда у нас прежде не был?
– Новенький, – сказала Вера Ивановна. – Углем занимается.
– Тогда завтра после обедни.
– Я вот… с-спросить хотел, – нерешительно пронес Бабкин.
– В дом иди, отец, – раздраженно сказала Ариадна Евгеньевна. – Отдохни перед всенощной.
Батюшка присел на лавочку.
– Так-так?…
– Евангелие от Иоанна… Там в конце… Иисус говорит Петру: паси овец моих…
– И что тебя, э-э… смущает?
– П-… предал его… А Иисус Петра в начальники… Церковью командовать… Предателя… П-почему?
Отец Валерий, посидел, подумал, тяжело поднялся с лавочки.
– Неисповедимы пути Господни.
– И-вините, – пробормотал Бабкин. – Я не знал.

8

Ровно в пять Вера Ивановна ударила в колокола. Началась всенощная.
Отец Валерий в багровой новой фелони двинулся кадить иконы. Сегодня он был не в голосе, подпевал сипло.
Димка-регент настраивал магнитофон – решил записать службу, послушать потом со стороны. Бабкин сел возле магнитофона следить за индикатором. Петров сидел на той же лавке по инвалидности. Александр Хромов, не зная церковных правил, тоже подсел к Бабкину. Петров неодобрительно хмыкнул, но с лавки Хромова не согнал.
Батюшка приближался с дымящим кадилом. Все отошли от стен, пропуская его. Кадило источало неприятный парфюмерный запах. Когда батюшка приблился к Вере Ивановне, она прикрыла рукой лицо – от химии.
С клироса Димка махнул рукой – Бабкин включил магнитофон.
Лешка Ветровский, в бордовом стихаре, в хромовых сапогах, склонился у аналоя, помечая карандашом что-то в Типиконе. Видно было, что ему неможется: он переминался, вытирал пот.
Вера Ивановна выстояла начало службы и ушла к ящику. Народу в храме было мало: правый канун был пустой, лишь на левом под огромной соборной иконой у Никольского алтаря небольшой горкой лежали приношения: яблоки, конфеты, печенье. Ясное дело, откуда же на ночь глядя народу-то бьпъ? Всенощная, дай Бог, в одиннадцать кончится, а потом топай по полям сквозь темень. Да и погода тяжелая. Снег вон с дождем опять.
Шура подождала, когда староста скроется виду, скоренько снялась с лавки, подскочила к ближайшему подсвечнику, вынула не догоревшую на треть свечку и назло старосте кинула огарок в консервную банку. Вера Ивановна нещадно ругала Шуру за самоуправство и перевод добра, категорически запрещая прикасаться к огаркам.
Хромов придремывал. В церкви было тепло, батюшка тихо гудел у царских врат, и малочисленный хор приятно подтягивал. Хромов понимал, что по-хорошему-то надо бы встать и свалить незаметно. Кепку только не забыть в котельной. И телогрейку. Надо бы, но тут, вуглу у батареи, так было тепло, дремотно и бесхлопотно, что он продолжал сидеть. «Черт с ним, переночую, а завтра поутряку двину».
Ерзнула Шура – Хромов приоткрыл глаза и невольно повернул голову: в дверях стоял Толян и внимательно смотрел на него. Потом вышел церкви. Старосты за ящиком не было.
Хромов судорожно напрягся: досиделся, козел!.. Он толкнул Бабкина.
– Слышь. А староста где?
– Л-ладан плохой, – прошептал Бабкин. – Она не может – астма.
– А-а, – кивнул Хромов и сразу успокоился. – Мне тоже от него… Петров ткнул Хромова в бок.
– Вставай. Псалмы читать будут. Стой тихо – самая религия!
Хромов послушно встал. Бабкин послюнил пальцы и пошел гасить свечи. Остшшсь гореть только одна – на аналое чтеца. Лешка Ветровский прочистил голос и начал читать псалмы:
– «…Надо мной прошла ярость Твоя; устрашения Твои сокрушили меня. Всякий день окружают меня, как вода: облегают меня все вместе. Ты удалил от меня друга и искреннего; знакомых моих не видно. Господи, Боже спасения моего, днем вопию и ночью пред Тобою; да дойдет до лица Твоего молитва моя; приклони ухо Твое к молению моему…»
Хромов слушал эти малопонятные древние стихи без рифм, полутаинственные слова уносились под купол храма, и ему казалось, что разговор с Господом Богом идет о нем.
Вера Ивановна чувствовала себя совсем никуда; вот так же плохо ей было прошлой осенью, когда они с батюшкой поругались на людях. Матушка заявила, что за кассой во всех церквах, где они с батюшкой служили, были попадьи, и Вера Ивановна ей тогда, мучаясь от стыдного несогласия, тихо сказала, что не знает, как в других церквах, а у них в Покровской будет по правилам: либо она за ящиком, либо Катерина как заместитель. А больше – никто. И надеялась, что батюшка ее поддержит. А батюшка сказал: смирись, мать, так по традиции православной.
1 2 3 4 5 6 7