А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Вряд ли кто из присутствующих, кроме Шварна Володимеровича, мог понять, о чем он говорит, но тем более все удивились, когда наш путник тоже на латыни стал ему возражать. Хозяин харчевни решил, что здесь богословский спор двух студентов, и послал мальчишку сбегать за священником в соседнюю церковь, дабы тот рассудил их и заодно рассказал всем завсегдатаям, в чем собственно дело. А Шварн Володимерович - бакалавр свободных искусств Краковского университета - едва не сцепился с неучем по-настоящему:
"Если ты не в состоянии понять что-либо, это не значит вовсе, что этого не могло быть. Ignorantia juris neminem excusat!"
"Ei incumbit probalto, qui dicut, non qui negat!"
"Очевидное не нуждается в доказательствах!" "Все эти доказательства - licentia poetica!" "Браво, а на каком языке ты опровергаешь?" "Латынь придумали священники!" "А что же было, если ничего не было? Natura non facit saltus!" "Ничего не доказывает тот, кто доказывает слишком много". "Да через пятьсот лет..." "Что ж ты замолчал?" "Священник пришел. Если не хочешь, чтобы тебя сожгли на костре как еретика, замолчи и ты". Неуч повиновался, и когда благообразный тучный священник стал увещевать их не смущать простых поселян словоизвержениями на непонятной латыни, Шварн Володимерович отвечал, что они со старым университетским приятелем заспорили о достоинствах поэмы Тита Лукреция Кара "О природе вещей" и даже на память прочел стишок на латыни:
Ветер, во-первых, неистово волны бичует...
Вечером скоморох Сашка Щигалев оказался в роскошный палатах пред светлыми очами Ксении Анатольевны. Он вовсе не собирался сюда приходить, но когда он шел по питерской улочке, смертельно уставший после трудового дня в их с сотоварищами общем балаганчике под вывеской "Король и шут", где они развлекали завсегдатаев плясками и песнями, а иной раз рассказывали страшные сказки, - когда он, смертельно усталый, шел по улице, протянувшейся вдоль берега моря, в сторону Стрельны, где его ждала возлюбленная - купеческая дочка с атласной русой косой - в этот самый миг к нему подъехали два стремянных в дорогих кафтанах и вначале любезно пригласили следовать за ними. - Куда?-не понял Сашка. - Боярышня тебя сегодня видела. Хочет, что б ты ей спел, да и сплясал. - Не буду я... - Ты что - белены объелся? Ты кто есть? Ничтожнейший человечишка... А она - боярышня. Ущучил? Ты эт, смотри, будет тебе за непослушание! Улестишь ее - она тебе даст куль червонцев. - В каком смысле улесчу? - А может и в том самом. Их - бояр сам бес не разберет, что им нужно! Садись позади меня. И вот скоморох Сашка Щигалев, вместо того, чтобы пить вкуснейший сбитень с бубликами и малиной у своей возлюбленной, был привезен в Большой Дворец, который как-то сам собой перешел во владение Ксении Анатольевны после смерти батюшки. Он, смущенный и понурый, предстал перед хозяйкой, которая восседала в креслах - пальцы унизаны дорогими перстнями - и лакомилась заморскими фисташками с мальвазией. Ксения Анатольевна рассмотрела скомороха и сказала: - Спой что-нибудь. Сашку всего перекосоротило, но он почти прокричал песню, которая очень хорошо отражала его душевное состояние:
Скрыть печаль свою стараясь, Палач нахмурил лоб сердито, Hо трактирщик понял: "Сердце палача разбито..."
"Hе привык таким я здесь Тебя, приятель, видеть. Что стряслось, скажи мне? Клянусь, лишь дьявол мог тебя обидеть".
"Пра.во..судию я верил, но теперь в нём нет мне места Умерла моя подруга детства..." (Палача невеста...)
"От меня она скрывала Свои жуткие мученья, Толпа вокруг кричала Им хотелось развлеченья.
Жизнь - игра со смертью, Где святость - там и грех, И бил её я плетью, Хотя считал её я лучше всех".
"Правосудию я верил, но теперь в нём нет мне места Умерла моя подруга детства..." (Палача невеста...)
Слово "ведьма" вызывало В людях злобу и жестокость. Hа костре она сгорала, И душа её летела в пропасть.
"Правосудию я верил, но теперь в нём нет мне места Умерла моя подруга детства..." (Палача невеста...)
Ксении Анатольевне не очень понравилось пение, и она хмыкнула и приказала: - А теперь спляши. - Не будут я плясать! - Не будешь?! Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь? А еще скоморох... - Все равно не буду! Ксения Анатольевна нахмурилась и хлопнула в ладоши: - Ребята, всыпьте-ка ему двадцать горячих и гоните со двора, и цепняков спустите, чтоб своих не узнал.
Небогатый немецкий дворянин Вернер фон Браун сидел за своим рабочим столом, заставленным моделями глобуса, астролябиями, заваленным исписанными пергаментами и старыми чернильницами с высохшими чернилами. Было слышно, как где-то по улице громыхает телега, а во дворе слуга сворачивает голову лопочущему и хлопающему крыльями гусаку. Хозяин заходил из угла в угол и, как уже давно привык, говорил сам с собой. Он - еще в молодости испортивший зрение, устающий читать и писать уже через четверть часа - все бы отдал, чтобы мысли произнесенные тут же превращались в слова на пергаменте, даже если бы для этого пришлось заключить договор с самим дьяволом: он уже знал, что для этого следует соединить печатный конвеер английского мастера Ксерокса со слуховой трубой, вроде тех, что изобрел Великий Мастер Леонардо да Винчи. Вернер фон Браун ходил из угла в угол и проговаривал то, что следовало потом, при свете дня записать: - Гераклит полагал, что расстояние до неба столь велико, что если медная наковальня будет падать вниз на Землю, лишь на девятые сутки она достигнет ее поверхности. Мы сейчас знаем, ибо многие ученые мужи это доказали, что Земля не находится в центре Вселенной, а вращается вокруг Солнца, а орбита ее равна 365 с четвертью оборотов вокруг своей оси, иначе говоря равна четырнадцати миллионам шестистам десяти тысячам французских километров. Стало быть, от Земли до Солнца - два миллиона триста двадцать пять тысяч французских километров, а всадник на хорошем коне проскачет это расстояние за 64 года непрерывной каждодневной скачки. Учитывая ускорение свободного падения, открытое Галео Галилеем, равное девяти и восьмидесяти одной сотой французского метра в секунду - т.е. скорость наковальни, падающей с неба на Землю у самой Земли будет равна семи тысячам двумстам четырем километрам в секунду, находим расстояние от Земли до неба два миллиарда шестьсот сорок пять с лишним миллионов французских километров. Это и будет расстояние до Неба Неподвижных Звезд. Вернер фон Браун выглянул в коридор и крикнул: - Ганс! Подай кофе с венскими булочками. И продолжал ходить из угла в угол: - Сможет ли китайская пороховая ракета пролететь такое огромное расстояние? И сколько ей потребуется времени? Как узнать скорость пороховой ракеты? Вот неразрешимые вопросы... Он сел и задумался. Тут появился слуга с подносом. - Что это!? - Как приказывали: кофе с булочками. - Поставь сюда. Иди... Или предпочесть обыкновенное пушечное ядро?.. Но ведь человек не может передвигаться со скоростью, превышающей тридцать пять французских километров в час, иначе он неминуемо погибнет от перегрузок... Что делать? Мы никогда не достигнем звезд...
"Царю и Великому Государю Борису Николаевичу братья Чермные Матвей и Сергей челом бьют! Царь наш батюшка! Только на твою милость и уповаем. Припадаем к ногам твоим и слезно просим на лихоимцев местных. Мы два брата из города Саратова взялись за подряд построить мельницу большую для нужд всего общества. И строили мы ее честно и споро. Как готова была, хотели получить причитающиеся нам за подряд этот восемнадцать тысяч пятьсот двадцать три рубля. Ан, нет! воевода твой саратовский платить отказал и велел гнать со двора, а как стали мы жалобы чинить, тут говорит, отправлю, мол, в Москву в Разбойный приказ там вам, окаянные, ребра-то переломают. Уж мы тебе, твоё Царское Величество, докучаем, но более мочи нет. Топни ножкой! Накажи лихоимцев да казнокрадов! А как все выправлено будет, рады служить твоей Царской Милости в ином каком деле и всю жизнь Богу за тебя молиться будем. На том стоим: рабы твои верные Матвей и Сергей, братья Чермные".
Приписка подьячего Челобитного Приказа Сергуньки Степашина: "Челобитчики эти - братья Чермные Матвей и Сергей - воры изрядные и солгут, не сморгнут. Мельницу по подряду строили вдвое долее срока, а лес казенный, на дело это пущенный, тайно сбывали персиянским купцам, и говорят, у казны на этом деле уворовали общим счетом на сто тридцать пять тысяч триста тридцать рублей. Мыслю - отказать надобно в челобитьи".
"Майкл, принц Бенинский - он же Магомед Али, султан Алжирский. Этот замечательный человек родился в семье короля Бенина, и был еще во младенчестве крещен англиканским миссионером Тайсоном именем Майкл - это произошло в 1965 или 1966 году от Рождества Христова. В пятнадцатилетнем возрасте, как утверждает его официальная биография, Майкл участвовал в большой войне с мусульманами севера, попал в плен и был за свою силу и выносливость продан в рабство в Алжир. Там Майкл перешел в магометанскую веру и получил имя Магомед Али. Через пять лет он стал одним из гулямов дворцовой стражи, а когда в 1992 году случилась междоусобие в Алжирском султанате, был возведен черной гвардией на султанский престол. Неграмотный чернокожий султан тем не менее способствует развитию наук и искусств. В годы его правления в Алжире переизданы все труды Аристотеля и построена лучшая в Африке обсерватория. В партийной борьбе шиитов и суннитов взял сторону суннитов, хотя шииты продолжают войну и часто нападают на города и селения. Политика в отношении Королевства Английского благожелательная".
Из "Британской энциклопедии".
Государь Всея Руси Владимир Владимирович только что вернулся с охоты и после длинной молитвы трапезничал в Грановитой Палате, заодно слушая своего царского наушника Сергуньку Ястржембского. В большой залле, рассчитанной человек на сто, он сидел один за огромным трапезным столом в роскошной епанче и шапке Мономаха. Четверо рынд стояли позади царя с золотыми бердышами, а наушник читал с большого листа. На столе - изобилие яств и наливок: щучья уха, жареный лебедь, пироги с мясом и сыром, рассольный петух с имбирем, огромный осетр в рукотворном море красной икры, а берега сложены из черной, оладьи с медом, жаворонки с луком и шафраном, а также вина иноземные: романея, алиготе и венгерское. Но пища не шла в рот государю, и он внимательнее вслушивался в монотонное чтение:
- В Звенигороде, доносят, с неделю назад было необыкновенное небесное явление: будто сам Божеский Престол явился взору, и какой-то человек крикнул, быть концу света. В городе по той причине сделалось великое волнение, и разгромили весь базар, разворовав с прилавков съестное.
- Царь Индийский выслал Твоей Царской Милости слона в подарок, и тот слон в ноябре прибудет в наши пределы.
- Опальник твой Руцкой Олексашка от воеводства в Курске отрешен и в Каргополь на вечную ссылку отправлен.
- Воевода саратовский Аяцков Митька челом тебе бьет, будто есть наговор на него, что говорил на людях: мол, двуперстное крещение есть истинное, а в щепоти сидит Бес Кика. Ничего он такого и не думал говорить, а паче на людях.
- Таможня в Смоленске большой приход имеет, так что в этом году доходов более будет, чем во всех предыдущих.
- В лесах под Костромой разбойников развелось видимо-невидимо, и чрез то дороги там небезопасны. А доносят, тамошний стрелецкий полковник с ними в заговоре: с проезжающих купцов берут воровские пошлины и делят меж собой.
- В Петрограде-на-Неве колдунья Лерка Новодворская на Твою Царскую Милость порчу навесть пыталась. Её повязали и в прорубь хотели спровадить, а она того - сбежала куда-то в лешачьи места.
- Казаки кубанские вновь в этом году ходили на Крым. Много селений разграбили и до сотни красных девок-татарок полонили, а хан Крымский пишет Твоей Царской Милости, чтоб этих разбойников-казаков к ответу призвать...
- Хан Крымский сам хорош гусь! Прошлого лета была татарва на Изюмском шляху и пограбили вдоволь на Белгородской Украине, а гетман их пропустил. Что еще?
- Да вот: что делать прикажешь с Евгенькой Киселевым?
- Кто таков?
- Из посадских. При Царе Михаиле Сергеевиче был царским бирючом, потом так - сам по себе. Как станет на лобном месте - и пошел голосить. Это ему не так, и то - не эдак...
- Стригольник?
- Никак нет. Стригольники - те, что с Гришкой Явлинским, а этот из жидовствующих. При прежнем Царе еще не такой буйный был, а как Твоя Милость воцарилась, совсем отвязался. Хает все твои дела и начинания. И что неправедно голову отсекли Малюте Скуратову, и что на Кавказе у нас одна беда за другой, и что на купцов-старообрядцев зря наезжали.
- Я воров казню! Вон моя сестра - королева аглицкая сколько латинцев в Ульстерском краю извела! А гишпанский Великий Инквизитор собственноручно тайных магометан в замке Гуантанамо пытает. А в германских землях ведьм и нехристей-свастов на кострах жгут. Того он и не замечает! Старообрядцы враги государству нашему. Не по уговору ли с ними Евгенька-вор действует?
- А те и рады такому горлопану. Говорил, что Твоя Царская Милость из ума выжил и аки лютый волк на людей кидаешься, что Царь Ирод и Навуходоносор у тебя в учениках будут, и ждет Твою Царскую Милость на том свете пламя адово...
- Язык резать ему, собаке!
"Есть ли нужда отрицать, что многие в нашем роду умирали смертью внезапной, страшной и таинственной? Пусть также не оставит нас провидение своей неизреченной милостью, ибо оно не станет поражать невинных, рожденных после третьего и четвертого колена, коим грозит отмщение, как сказано в Евангелии. И сему провидению препоручаю я вас, дети мои, и заклинаю: остерегайтесь выходить на болото в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно.
(Написано рукой Гуго Баскервиля для сыновей Роджера и Джона, и приказываю им держать все сие в тайне от сестры их, Элизабет)".
Доктор Мортимер прервал чтение и посмотрел на Холмса.
- Так что вы от меня хотите?-спросил Холмс.
- Вы известный во всей Англии экзерцист. Во Франции, конечно, есть мсье Бертильон, но как практик вы... Я не позволил себе бестактности, сэр?..
- Так, самую малость... Стало быть, вы хотите, чтобы я взялся за это дело?
- Есть такая область, где бессилен самый великий подвижник.
- Вы намекаете, что мы имеем дело с самим Сатаной?
- Я этого не говорю.
- Не "говорю", но "думаю". Я борюсь со злом по мере своих скромных сил и возможностей, но восставать против самого прародителя зла будет, пожалуй, чересчур самонадеянно с моей стороны. Если мелкий демон вселился в чудовищную собаку - это одно, а если это Сатана или кто из его свиты принял облик собаки - совсем другое.
- А вот это как раз легко выяснить, - сказал я.-Если сэру Генри опасность угрожает только на территории Баскервиль-холла и его окрестностей, мы и в правду имеет дело с демоном масштаба приходского пастора, а ежели опасность будет давать знать о себе даже в Лондоне - сбываются ваши самые мрачные мысли.
- На сей раз вы правы, Уотсон, - ответил Холмс.-Я берусь за это дело".
Сэр Артур Конан Дойль "Баскервильская собака". Издание типографии "Ридерз-Дайжест", что в Саутворке - от пристани поворотя направо.
На берегах реки, которая когда-то именовалась Борисфеном, а с некоторых пор - по-славянски Днепром, в первозданной степной глуши ХХ века случайный путник под вечер мог наблюдать в общем-то обычную картину: небольшой отряд татар, только прошлым летом отпавших от Белого Царя, - один из тех, на какие разбиваются при отступлении крупные орды степняков, располагался на ночлег под открытым небом, с тыла защищенный рекой, а с переду - болотистыми зарослями очерета. Крымцев было около десятка; они расселись вокруг костра и ужинали острым сыром - брынзой и бастурмой, запивая кумысом. Ближе к реке паслись кони - не менее двадцати выносливых степных скакунов, и лежал, связанный по рукам и ногам человек в драной свитке и дорогих остроносых сапогах. Одежда выдавала в нем гетманского стремянного, а его вид и отношение к отдыхающим степнякам - недавнего пленника крымцев, совершающих мелкие набеги на приграничные крепости Украины.
Тем временем смеркалось. С реки поднимались тучи комаров, в травах верещали кузнечики, уже явственно виделись порхающие нетопыри, луна уже сияла меж двух обвисших туч, и ничто, кроме сгрудившихся у костра степняков, да полуистлевшего остова генуэзской галеры в нескольких сотнях саженей вверх по реке, не указывало на существование человека в этих местах.
Что-то встревожило лошадей, и когда они и люди тревожно поводили ушами, опасаясь дерзости волчьей стаи или внезапного нападения врагов, люди вспомнили о пленнике. Один из половцев подошел к связанному, грубо тронул его ногой. Пленный очнулся. Половец кинул ему без всяких слов небольшой кус брынзы, а потом окатил речной водой из пустого бурдюка из-под кумыса.
Пленный стремянной понемногу приходил в себя, жадно пережевывая единственную пищу за весь день. Он не мог воспользоваться руками, но ловко манипулировал языком и подбородком, захватывая куски раскрошившегося сыра. Это видимо понравилось накормившему его, и он похлопал пленника по плечам со словами: "Карош казак. Бачка тебя на своем коне повезет".
Ночью, когда степняки, исключая дремлющего дозорного, уже спали, он долго ворочался, пытаясь ослабить путы, и в бессильной ярости всматривался в тяжело дышащих после долгого пробега коней. Напрасный труд. Единственное, что ему удалось, это перевернуться на спину, и он долго смотрел на плывущие облака и ясно мерцающие звезды, которым в их божественной высоте дела никакого не было до смертных. И тогда молитвы в его устах, молитвы Христу и Богоматери Почаевской, сменялись проклятьями.
Меня привезли в крымский город Судак, что на самом море, где я был продан купцу из Солуни в числе еще тридцати товарищей по несчастью. Но прежде хочу поведать о дивной встрече.
Через два дня пути мы прибыли в большое селение, а лучше сказать стойбище со множеством шатров и загонов для лошадей и всякого мелкого скота. Меня привязали к толстому столбу посреди стойбища и трижды огрели кнутом, чтоб не вздумал бежать или порываться к побегу. Обессиливши под палящими лучами солнца, я был вынужден терпеливо сносить издевательства татарских детей, кидавших в лицо мне камни и целивших в меня из игрушечных луков камышовыми стрелами.
Нежданно я увидел среди степняков, спешивших по своим делам - о, Ладо! - мою незабвенную любовь Марию - так ее окрестили у нас. Она была служанкой у нашей купчихи-соседки в Горихиве. Вот уж четыре года с тех пор минуло, как мы первый раз встретились в ее каморке, пользуясь отъездом купчихи к умиравшему мужу в Путивль. Она была прекрасной чернокудрой девой в самом расцвете пятнадцати лет. Лишь несколько лет тому назад ее привезли в Горихив и продали с торжища, как басурманку. Я влюбился в нее безумно и мечтал сочетаться с нею браком, чему не препятствовала даже ее вера - она вскоре крестилась. Но она была рабыней, хотя и не скрывала знатности своего рода. Среди крымчанок помимо раскосых и широкоскулых девах - и кто только придумал звать их "красными девками половецкими"? - иной раз попадаются девы с тонкими чертами лица и благородством осанки - говорят, это потомки готов древних, бывших в степях еще ранее обров окаянных. Однажды ее едва не убили: она состригла волосы и принесла их в жертву какому-то своему божеству, а я и помочь ей ничем не мог. Наши нечастые встречи длились три года, а прошлой осенью она дерзко бежала в степь и вот сейчас явилась предо мной в богатых нарядах знатной крымчанки с греческой диадемой на главе.
Мы обменялись долгим и тоскливым взглядом, и были в нем ушедшая любовь и удивление превратностям судьбины, и страх перед неведомым грядущим. Я все же окликнул ее на нашем наречьи:
-Этой ночью развяжи мои путы, и убежим к нам. Я возьму тебя в жены, и мы более никогда не расстанемся...
Она скорее удивилась, чем возмутилась:
-Это невозможно, ты не сможешь добраться даже до Сиваша.
-А что со мной собираются делать?
-Обычно, таких, как ты, продают византийцам, а те к агарянам - в гвардию или в гаремы евнухами...
-О Господи!- я едва не лишился чувств.
-Ну что ж, походи и ты в моей шкуре, - напутствовала меня она и быстро отошла, дабы нас не видели рядом.
От бессильной ярости я едва не откусил себе язык.
В порту Судака меня накрепко приковали цепями к еще тридцати пленникам, среди которых много было наших с Запорожья и Полтавщины. Хоть и стегал нас надсмотрщик за непонятные речи, мы все ж разговорились украдкой.
-Бежать отсюда нельзя, разве рыбам на корм,- говорил одни, Хомой назвавшись.
-Значит, ждать, что как баранов нас на торг поведут!- не стерпел я и получил плетью по лицу, а он продолжал, когда надсмотрщик отошел:
-Уповаем на Господа Бога и Христа Его. Нет у нас иной надежды. Мы все ж через православную страну путь держим: а ну как греки по единению во Христе смилостивятся и свободу нам даруют...
-Как же - раскрой роток под птичий гнездок!-отвечал ему сосед в драной рясе.-Будто не греческие купцы купят нас и повезут на аравитянские базары! Никому мы - "хохлы" так просто не нужны! Мы для них не братья, а товар, да еще и не всех купят!
Так мы стояли близ пристани и смотрели, как к берегу один за другим подходят большие турецкие корабли. Разгружали тюки шелковых тканей, большие кувшины с запечатанными горлами, персидские ковры и сундуки с чем-то хрупким и тяжелым. Наш хозяин - и как язык повернулся такое вымолвить! - долго ходил по базару, возбужденно тряс руками и все искал покупателей, но их не было, все тревожно глядели на море, видимо, предвещавшее бурю.
Наконец нашелся купец-еврей из Солуни, невысокий и страшный как смертный грех. Я уверен, на лицах Каина и Иуды не было столько злобы, сколько на его обличье. Он придирчиво оглядел всех нас, не отказался пощупать некоторых и, наконец, сказал на своем непонятном наречии то, что очень обрадовало продававшего нас. Тогда нас раздели донага и под надежной стражей стали проводить перед очами еврея. Меня он задержал и сказал продавцу по-гречески:
-Этого я не возьму: слишком хил.
-Хил, но вынослив,-возразил тот.-Он целый день бежал, пойманный, за моими всадниками.
Когда почти все уже прошли к сходням еврейского корабля - а еврей-купец взял всех кроме трех (в том числе Хомы) - один из пленников - болгар с Днестра враз порвал как бечеву цепи на руках и ногах, выхватил у ближайшего стражника копье и нанес удар еврею. Он не убил его, а лишь ранил в ногу. Еврей осатанел, три лучника тут же взяли на прицел остальных пленников, а болгара подняли на копья и еще живого сбросили в море.
Море, что лежит меж Царьградом и Судаком, славится своими бурями и опасностями для мореплавателя. Греки, когда впервые увидели его пенные волны, назвали Понт Эвксинский, что означает Море Негостеприимное. Мы же плыли в спокойствии и безветрии; сами волны несли нас на запад, а потом на юг. Держали нас - девяносто три человека в вонючем нутре корабля и кормили какой-то бурдой, пахшей гнилым сыром. День за днем люди умирали, и их выбрасывали в пучину морскую даже и без молитвы об усопшем. Еврей лечил рану на ноге и срывал злобу на нас.
-Я вас на куски разрежу!-кричал он едва ли не каждый день, спускаясь к нам с верхнего настила.-Вы уничтожили наши местечки, разоряли наши святыни! Преступники против человечности! Нет великой кары для вас! Да уничтожит бог Иакова и Израиля вашу страну вовеки и веки! Чтобы вороны выклевали глаза вашим детям! Чтобы забыли народы само слово Украина!
Он кричал это по-украински, но очень коряво, и иной раз проходился по нашим спинам, не жалея плети.
Я уж потерял счет дням, когда из разговоров корабельщиков узнал, что мы подплываем к Царьграду. Вот чудно! С малолетства мечтал я побывать в этом великом граде паломником, но уж никак не чаял узреть древние византийские святыни рабом.
Когда нас, обалдевших от внезапного солнца, вывели наверх, корабль скользил до глади широкой затоки среди множества кораблей, больших и малых, с разноцветными парусами и многоязыкими корабельщиками, перекрикивавшимися с корабля на корабль. По правую руку от нас располагался торговый конец (лишь гораздо позже я узнал, что он зовется Галатой), а по левую сам Царьград, что ныне именуется Истанбулом - столица полмира, город столь великий, что сосредоточил в себе пятину всех богатств подлунного мира. Город утопал в садах, а церковные купола и минареты мечетей сияли в лучах полуденного солнца. Где-то здесь должны быть греческие купцы, на которых все уповали.
Но недолго мы любовались Святынями: корабль пристал к галатскому берегу, нас заковали попарно в цепи и повели в темный подвал с крысами и мокрицами. Двое из нас ослепли от солнца, что нередко бывает с нашими купцами в Крыму, но зрение в скорости восстанавливается после молитв и поста. Кормить стали получше, видно еврей хотел получить за нас большой барыш. Он торговался три дня, ничего не наторговал, а на четвертый собрался в далекую Александрию Египетскую, где, говорили, хорошие цены на сильных рабов для каменоломен.
Три дня мы плыли по Эгейскому морю, именованному в честь древнего афинского царя-басилевса. Дважды корабль терзали штормы, и мы молились всем богам и Николе-угоднику ради нашего спасения от бушующих стихий. На третий день появились пираты. Эти морские разбойники хозяйничают во всем римском море, где у них есть укромные места и тайные пристанища. Разноплеменная орда этих злодеев погналась за нашим кораблем и к вечеру настигла его. Дружина корабельная была вся перебита, а еврея изловили, и, привязавши за руки и за ноги к одной длинной веревке, пропустили под кораблем, хотя он изрыгал проклятья и взывал к своим прародителям - те остались немы к его мольбам.
Мы порадовались отмщению и стали горевать о нашей судьбе, ибо пираты и в мыслях не имели даровать нам свободу. Один из них - по говору болгар сказал нам:
-Люди! Мы сожалеем о вас, но нам тож нужны деньги. А вы - единственное богатство этой жидовы. Потому мы продадим вас на египетском рынке, но обещаем отдать в хорошие руки.
Так мы и остались скованные в вонючем срубе, хотя обходились с нами куда милостивее и кормили жареной рыбой. Один из пленников сказал нам, что нас продадут в мамлюки.
-Что сие значит?- спросил я.
-А вот увидишь. Из всех рабских доль - эта предпочтительней.
-Не вижу ничего предпочтительного в любой рабской доле. Рабом ни часу не был и впредь не буду.
-Так ты уже раб, разве что неклейменый.
О, зачем я не разбил буйну голову о камни степи: лежал бы сейчас на пригорке близ Конки-реки, а душа пошла бы на небо к Господу!
Мы - несколько сот нагих юношей - стояли на невольничьем базаре у всех на обозрении. Слева был "причал невольниц", как его называли, и виднелись весы, на которых когда-то в незапамятные времена стояла прекрасная рабыня из Сенегала, и вес золота, отданного за нее, превышал ее собственный. К нам подошел рослый сотник в чалме, роскошных шароварах, с саблей на боку и что-то крикнул, вроде, на наречии Иверской земли. Двое вышли к нему, и он повел их, похлопывая по плечам. После подошел другой и выкрикнул тоже по-татарски: "Эй, уланлар, ким Джаик-тан? Кельмунда!" Много невольников последовали за ним, радуясь встрече с соплеменником, а там настала и наша очередь: следующим сотником был русоволосый и седоусый киевлянин с пистолем и саблей на поясе, он с улыбкой оглядел нас и крикнул: "А ну, крещеные, кто из Чернигова, кто из Белгорода, отзовись!" Нас, украинцев и русских оказалось до сотни. Сотник разбил нас на десятки и повел в больной дом из камня (в земле Египетской деревьев почти нет, и все дома каменные или глинобитные, как в степи), и хмурые евнухи роздали нам добрую одежду.
Вот так я - великий визирь султана Мухаммада Хосни аль-Мубарака, да продлит Аллах его дни на земле - прибыл в благословенную Аллахом страну аль-Миср.
Роберт Энсон Хайнлайн любил охотиться в самом дальнем уголке Лонг-Айленда. Его ферма стояла в трех милях от чудного леска, где еще водилось много дичи, и где можно было помечтать у костра в одиночестве о морских путешествиях, свисте ветра в шпангоутах и дальних неизведанных землях, где живут люди с двумя головами и четырьмя ногами. Шестой ребенок в многодетной семье, воспитанный в строгом духе методистской церкви, Роберт отслужил в шотландской морской пехоте, ушел оттуда по болезни, но его могучий организм справился с туберкулёзом. С тех пор он занялся общественной деятельностью и заседал в Манхеттенском конгрессе от партии правых либертарианцев. Первым браком он женился на Лесли Макдональд, но жена спилась и умерла на десятом году супружества. Второй брак Роберта был более удачлив: Вирджиния Дорис Герстенфилд занималась алхимией и владела семью языками, она стала верным соратником "Сверхчеловека Боба", как его дразнили политические противники, а один карикатурист даже нарисовал его в позе римского цезаря, завернувшегося в шотландский Сент-Эндрю, как в тогу.
Роберту уже стукнуло восемьдесят, но он не чувствовал своих лет. Как старый корявый дуб, он врос в землю и сопротивлялся течению времени. Его старый мушкет и теперь еще бил без промаха. Из животных он терпеть не мог собак, зато обожал большого полосатого кота Питера, который сопровождал его во всех похождениях в охотничьей сумке и даже пил из блюдца имбирное пиво.
Он сидел у костра, поджаривая на вертеле виргинского журавля, и думал о просторах материка, лежащего за синими водами Гудзона. Там, рассказывали немногочисленные скваттеры, которые благодаря дружбе с атлантами, проникали на Запад на много дней пути, дремучие вековые леса, в которых человек чувствует себя, как под колоннадой собора, полноводные реки с гигантскими рыбинами, каждой из которых хватит на обед целой деревне, наконец, бескрайние прерии, окаймленные скалистыми горами, с миллионными стадами бизонов - громадных быков, совершенно непобедимых, ибо у атлантов лошади до прихода европейцев не водились, а продавать их было запрещено под страхом смерти; в десяти днях пути к северо-западу от Нью-Йорка меж двух озер, прекрасных как Божья слеза, грохочет невиданный в мире водопад, который местные жители называют Ниагара.
1 2 3